Увидела Леона, меня, бумаги на столе и сразу нахмурилась, как человек, который не любит, когда в дом заносят лишнюю аристократию.

— Хозяйка, у нас в левом крыле спор из-за мест. И еще Брен хочет сказать про балку до темноты.

— Иду.

Я начала собирать документы.

Леон поднялся.

— Мне подождать здесь?

— Нет. Ты не гость, чтобы тебя развлекать. Если хочешь быть полезным, найди место, где не будешь мешать.

Он рассмеялся снова.

Но на этот раз без обиды.

— Теперь я верю, что ты и правда хозяйка этого дома.

— Поздравляю.

Я вышла первой.

В коридоре было теплее, чем снаружи, но холод все равно пробирался в щели, жил в старых досках, скользил вдоль стен. Лечебница не собиралась становиться уютной только потому, что я устала. И в этом была своя честность.

В левом крыле спор и правда шел уже на повышенных голосах.

Одна женщина, крепкая, краснолицая, требовала оставить ее мужа у окна, потому что “он без воздуха задыхается”, другая не желала отдавать сухую койку ребенку с кашлем, потому что сама старуха и “тоже не железная”. Марта металась между ними с таким лицом, словно вот-вот заплачет.

— Тихо, — сказала я.

Не громко.

Но жестко.

Обе женщины замолчали.

— Сейчас будет так, как нужно больным, а не как удобнее спорящим, — продолжила я. — Ребенка — на сухую койку. Мужа — ближе к печи, но с приоткрытой внутренней заслонкой, чтобы воздух не стоял. Старуху — на место у стены, там теплее, и ей принесут еще одно одеяло. Если кто-то недоволен — недовольство можно высказать мне, когда я освобожусь. По одному. Без крика.

Они переглянулись.

Поворчали.

Но разошлись.

Марта посмотрела на меня с таким облегчением, будто я вынула ее из-под обвала.

— Спасибо.

— Не за что. Учись ставить голос так, чтобы им можно было двигать людей.

— У меня не получится.

— Получится. Или тебя съедят до весны.

Она нервно улыбнулась.

Это тоже было северное обучение.

Брен ждал у правого крыла.

В сумерках его широкая фигура казалась почти частью самого дома — такой же упрямой и грубой с виду.

— Говори, — сказала я, подходя.

Он ткнул пальцем под крышу.

— Балку надо усиливать завтра утром. Если затянем еще на день, потом полезем уже не чинить, а молиться.

— Что нужно?

— Люди, которых мне не будут дергать по мелочам. И чтобы никто из ваших благородных гостей не крутился под ногами.

Я покосилась на дверь.

— С последним постараюсь.

— Постарайся хорошо.

— Иначе?

— Иначе, хозяйка, твой дом начнет слушаться не тебя, а весеннюю воду.

Я кивнула.

Понятно.

Полезно.

Честно.

Когда я вернулась в кабинет, Леон уже стоял у окна и смотрел во двор.

На столе лежали раскрытые им бумаги. Не перевернутые, не перемешанные — просто просмотренные.

— Ты хозяйствуешь, как генерал, — заметил он, не оборачиваясь.

— А ты стоишь у окна, как человек, который никогда не носил воду ведрами.

— Верно. Я вообще жил слишком удобно.

Я остановилась у стола.

— Это признание или жалоба?

— Скорее запоздалая попытка быть честным.

Я ничего не ответила.

Потому что честность в роду Арденов в последнее время начала появляться слишком густо и слишком поздно.

Леон повернулся.

— Я переночую здесь?

— Если Тисса найдет тебе угол и если ты не будешь вести себя как брат лорда.

— А как мне вести себя?

— Как человеку, которому не делают одолжение только потому, что он красивый.

Он коротко засмеялся.

— Боюсь, это мой первый такой опыт.

— Поздравляю еще раз.

Он подошел ближе к столу и положил ладонь на бумаги.

— Я правда не за него приехал оправдываться, Элина.

— Знаю.

— Но одну вещь ты должна услышать до того, как он войдет в эти двери.

Я замерла.

— Какую?

Леон впервые за весь разговор посмотрел совсем серьезно.

Без усмешки.

Без легкости.

— Он уже понял, что потерял тебя раньше, чем успел до конца понять, кто ты.

В груди что-то дрогнуло.

Не от нежности.

От усталой, злой правды.

Я медленно собрала бумаги в стопку.

— Тогда тем более поздно.

Леон не спорил.

И именно это было самым убедительным.