Тот самый, который мог в одно мгновение превратить смутные подозрения в настоящую сеть.

Сердце ударило сильнее.

— Как вас зовут?

— Фрида.

— Почему вы помогаете?

Она посмотрела на меня с каким-то усталым, серым презрением.

— Потому что я хоронила здесь племянницу, когда лекарств не хватило, а по бумагам их было вдоволь.

После этого вопросов больше не осталось.

— Спасибо, Фрида.

Она дернула плечом.

— Не мне спасибо говорите. Вы лучше доживите, госпожа, пока тут за правду беретесь.

И ушла так же быстро, как пришла.

Я стояла в приемной, сжимая тетрадь.

Доживите.

Хорошее пожелание.

Северное.

Когда я вернулась в кабинет, Освин поднял голову.

— Что-то важное?

— Да.

Я положила тетрадь на стол.

Он пролистал первые страницы и побледнел.

— Это очень плохо.

— Для кого?

— Для всех, кто надеялся, что тут все утонет в снегу.

Я медленно села.

Теперь картинка становилась яснее.

Не полной. Но яснее.

И вместе с этим внутри нарастало странное ощущение, что я стою на тонком льду: назад уже нельзя, вперед — опасно, а останавливаться бессмысленно.

Ночью, когда все наконец немного стихло, я ушла к себе с письмом Рейнара и тетрадью смотрительницы.

Долго сидела у печи.

Огонь тихо шевелил красные угли.

Связка ключей лежала у меня на коленях, как напоминание, что теперь я отвечаю не только за стены и больных, но и за ту правду, которую в этих стенах слишком долго прятали.

Я развернула письмо еще раз.

“Если возникнет угроза для вас или лечебницы, отправляйте гонца немедленно”.

Для вас.

На этот раз эти слова не кольнули.

Разозлили.

Потому что в них было все то же самое: поздняя внимательность, запоздалая забота, осторожность мужчины, который наконец увидел опасность там, где раньше не видел боли.

Он слишком поздно заинтересовался тем, как я живу.

Слишком поздно решил, что мне может угрожать что-то, кроме непогоды.

Слишком поздно вспомнил, что я не мебель в его доме и не тень за его спиной.

Я подалась ближе к огню.

И вдруг очень ясно представила его лицо, когда он приедет сюда и увидит меня не в шелке за длинным столом, а в этом ледяном доме, среди книг, ключей, крови, дыма и упрямых людей, которые уже начинают считать меня своей хозяйкой.

Эта мысль не принесла ни сладкой мести, ни радости.

Только твердость.

Если он хочет увидеть, кого отправил на север, пусть видит всю правду.

Не прежнюю Элину.

Эту.

Стук в дверь прозвучал тихо.

— Да?

Вошла Тисса.

Посмотрела на письмо в моей руке, на тетрадь, на мое лицо.

— Опять он?

Я не стала спрашивать, как она это каждый раз угадывает.

— Да.

— Приедет?

— Приедет.

Она кивнула.

Подошла к печи, поправила кочергой угли и сказала без всякой жалости:

— Ну и пусть.

Я подняла глаза.

— Что значит “пусть”?

— То и значит. Пусть посмотрит, что ты здесь не пропала. Иногда мужчине полезно увидеть собственную ошибку в полный рост.

Я тихо выдохнула.

— Думаешь, это что-то меняет?

— Для него — может быть. Для тебя — уже нет.

После этих слов в комнате стало очень тихо.

Потому что я знала: она права.

Что-то уже сдвинулось слишком глубоко.

Даже если он приедет с людьми, деньгами, защитой, приказами и поздним раскаянием — я все равно не стану той женщиной, которая когда-то ждала от него одного взгляда в свою сторону.

Тисса уже пошла к двери, но у порога обернулась:

— Кстати, завтра с утра в поселке ярмарочный день. Если хочешь добрать мелочей для кухни и прачечной, самое время.

— Хочу.

— Тогда поедешь.

— Я сама?

Она фыркнула.

— Сопровождение найдется. Кайр все равно собирался вниз по дороге.

Я кивнула.

Когда дверь закрылась, я еще раз посмотрела на письмо Рейнара, потом медленно сложила его и убрала в ящик.

Завтра будет новый день. Новый список забот. Новые люди. Новые покупки. Новые числа в книгах.

И, может быть, новый слух о хозяйке снежной лечебницы, которая не сломалась там, где ее, кажется, отправили именно за этим.