Воспоминания возвращаются не сразу, осторожными толчками.

Библиотека. Догорающий камин. Ритуал «Зеркало ушедших» и настоящая Илва, тающая в солнечном свете, словно сотканная из него. А потом долгий разговор на полу, прижавшись плечом к плечу, когда я рассказывала ему о Москве, о самолётах, о хосписе, а он слушал так, будто я читала ему древние сказания. Говорила до тех пор, пока голос не охрип, а веки не отяжелели.

Видимо, тогда мы и уснули.

Я осторожно поворачиваю голову. Игнар лежит рядом, мы переместились на широкую кровать в какой-то момент, когда холод библиотечных стен стал совсем невыносимым. Его рука тяжёлым, собственническим жестом обнимает меня за талию, прижимая к себе так, словно я могу раствориться, если отпустит хотя бы на миг. Лицо расслабленное, почти безмятежное, только тонкая складка меж бровей выдает, что и во сне его что-то тревожит.

Не открывая глаз, он вдруг притягивает меня ближе, утыкается носом в мои волосы.

— Не спишь, — выдыхает хрипло.

— И ты тоже.

— М-м-м.

Он не открывает глаз, просто лежит, дышит в такт со мной, и его пальцы на моей талии чуть поглаживают ткань платья. Простой, почти бытовой жест, от которого внутри разливается что-то до обидного хрупкое и тёплое.

За стрельчатыми окнами разгорается рассвет, золотя верхушки гор и пробиваясь сквозь витражи цветными лучами. Пылинки танцуют в этом свете, и комната кажется нереальной, словно застывшей во времени и отрезанной от всего мира.

Я перевожу взгляд на его руку, разбитые костяшки уже начали заживать, но тёмные корки запёкшейся крови ещё видны.

— Болит? — тихо спрашиваю.

— Что?

— Рука.

Он приподнимает ладонь, рассматривает её с ленивым любопытством, будто видит впервые.

— Не помню уже.

Он врёт. Конечно, помнит, но я не давлю.

— Игнар.

— М-м-м?

— Что теперь будет?

Глаза открываются мгновенно, сонная муть исчезает, уступая место привычной остроте. Он смотрит на меня долго, изучающе, и под этим взглядом щёки начинают гореть предательским румянцем.

— Ты опять об этом, — в его голосе проскальзывает усмешка.

— Я хочу понимать.

— Понимать, — он перекатывается на спину, закидывая свободную руку за голову. — Я сам ничего не понимаю. Я дракон, правитель Ущелья, который должен был жениться на одной, а нашёл тебя. Ты попаданка из другого мира, в теле моей истинной, которая, провела ритуал, передав тело тебе. — Он хмыкает. — В этом вообще мало логики.

— То есть ты не знаешь.

— Не знаю, — соглашается он. — Но знаю одно.

Я жду.

Он поворачивает голову, встречаясь со мной взглядом.

— Я не хочу, чтобы ты уходила. Исчезала. Или боялась меня. Всё остальное решим.

— Я не уйду, — шепчу. — Мне, собственно, некуда.

Он усмехается уголком губ.

— Значит, придётся терпеть.

— Тебя?

— Меня. И замок. И эти дурацкие платья с корсетами.

— Платья я люблю, — возражаю. — А вот корсеты, да, бесят.

Он смеётся. Коротко, хрипло, но искренне. И этот смех, как глоток свежего воздуха, как солнечный луч, пробившийся сквозь тучи. Я не слышала, чтобы он смеялся раньше. Кажется, вообще никогда.

Мы лежим ещё какое-то время, глядя, как солнечные лучи ползут по каменному полу. Где-то в замке начинается привычная утренняя жизнь, приглушённые голоса служанок, лязг дверей, тяжёлые шаги стражи в коридорах. Жизнь возвращается в обычное русло.

Для всех, кроме нас.

Для нас всё теперь иначе.

— Нам придётся выйти, — говорит Игнар без особого энтузиазма.

— Зачем?

— Затем, что если мы не появимся, слуги начнут судачить. А если начнут судачить, Линда прибежит с очередным докладом. А если прибежит Линда... — он замолкает, многозначительно поднимая бровь.

— Что?

— Ничего. Просто она умеет портить моменты.

Я фыркаю, утыкаясь лицом в подушку.

— Ещё пять минут.

— Десять.

— Ты торгуешься как на базаре.

— Я дракон. Мы умеем быть щедрыми.

Мы выбираемся из спальни только через полчаса.

Игнар ведёт меня под руку по длинным каменным коридорам, и я ловлю на себе взгляды прислуги. Они быстро отводят глаза, делают вид, что заняты своими делами, но я успеваю заметить в этих мимолётных взглядах любопытство, удивление и... одобрение?

Нора, проходящая мимо с корзиной белья, расплывается в широкой улыбке и тут же отворачивается, делая вид, что ничего не замечает.

— Ты всем расскажешь? — шепчу я.

— Не нужно. Они и так все видят.

— И что они видят?

Он останавливается прямо посреди коридора, поворачиваясь ко мне. Пальцы касаются подбородка, приподнимая лицо. Такой он сейчас мужественный и величественный…

— То, что я больше не собираюсь тебя прятать. Ни в темнице. Ни за спиной.