— Дорогая. Мы только что пережили войну, едва не погибли, признались друг другу в вечной верности, а ты серьёзно думаешь о блохастом интригане?

— Он спас меня в первый день. И он человек. Я обещала помочь ему снять проклятие. Мы не можем бросить его мыши ловить.

— Ты невыносима.

— За это и ценишь.

— За это и ценю, — соглашается Игнар, зарываясь лицом в мои волосы и целуя в висок. — Я поручу Линде поднять старые гримуары. Снимем мы с него проклятие. С котом разберёмся. С королевством тоже. Со всем разберёмся.

— Я помогу.

— Конечно поможешь. Очевидно, что без твоего здравого смысла эта долина давно бы рухнула, — в голосе звучит мягкая, уважительная ирония.

Где-то далеко внизу, у самых дверей кухни, громко и требовательно мяукает пушистый кот, явно ожидая свой законный, послевоенный ужин.

А мы продолжаем стоять в прохладном воздухе, глядя на звёзды. Два взрослых человека, прошедших через страх, кровь и пепел, чтобы найти друг друга и свой единственный, по-настоящему надёжный дом.

Густой, согревающий запах корицы плывет по кухне, мягко перебивая даже ароматы свежеиспеченного хлеба и сушащихся у жаркой печи трав.

Я стою у длинного деревянного стола, щедро присыпанного мукой, и смотрю, как в глиняной миске поднимается тесто. Живое, дышащее, хранящее в себе обещание домашнего уюта. Руки сами вспоминают движения, которым бабушка учила меня много лет назад — в другой, оставшейся за гранью миров жизни. Теперь этот ритм стал частью меня, и я вымешиваю тесто, даже не задумываясь. Просто чувствую.

— Опять булки? — Нора подходит почти неслышно, заглядывая через мое плечо с теплой, ободряющей улыбкой. — Господин еще за завтраком спрашивал, когда вы снова за них возьметесь. Говорит, его кухарки так и не смогли повторить.

— Потому что рецепт секретный, — отзываюсь я, смахивая муку со щеки тыльной стороной ладони. — Бабушкин.

— Бабушка? — Нора чуть приподнимает бровь, понижая голос. — Там, в твоем мире?

— Да. В том. — Я снова погружаю пальцы в податливую массу, разминая ее медленно и с любовью. — Она часто говорила, что хорошая выпечка — это не просто еда. Это способ сказать человеку, что он тебе по-настоящему дорог. Без слов.

Нора замолкает. В ее взгляде сквозит та самая искренняя, почти материнская забота, которая появилась много месяцев назад и стала для меня якорем.

— Вы очень изменились, миледи, — произносит она тихо. — Или нет... скорее, вы наконец-то стали собой.

— Может быть, я просто перестала постоянно ждать подвоха, Нора. Перестала бояться.

— А чего вы боялись?

— Всего, — я пожимаю плечами, глядя на свои припудренные мукой руки. — Что меня раскроют и вышвырнут. Что я не справлюсь с тем, что на меня свалилось. Что окажусь не той, кого все так отчаянно ждали.

Я поднимаю взгляд к окну. Там, за мощными каменными стенами замка, в прозрачном утреннем воздухе синеют горы. Изумрудные луга сбегают к самой кромке леса, а на горизонте — там, где когда-то полыхали костры армии Эониса лежат спокойные земли. Сейчас там мирно пасутся отары овец, а местные дети собирают ягоды.

— И что помогло? — спрашивает Нора.

— Он, — отвечаю просто, без утайки. — Время. И осознание того, что меня больше не нужно спасать. Нужно просто жить.

Нора кивает, будто давно это знала. Она вообще слишком многое замечает — эта женщина с огрубевшими от работы руками и невероятно чутким сердцем. Она была рядом, когда я ломалась, и держала, когда я училась стоять заново.

— Нора, — окликаю ее, когда она уже берется за кованую ручку двери. — Спасибо. За все.

Она отвечает широкой улыбкой, в которой прячется легкая грустинка, и выходит, оставляя меня наедине с тестом и собственными мыслями..

Целый год прошел с того момента, как я стояла на обдуваемой ветрами башне, смотрела на мерцающие огни долины и впервые чувствовала себя не чужаком, а своей.

Год назад Эонис предстал перед судом. Игнар сдержал слово: он не стал казнить брата, несмотря на жесткие требования советников. Сослал в самую дальнюю, неприступную крепость под строгий надзор и лишил права приближаться к границам Ущелья. Я до сих пор не знаю, правильным ли было это решение с точки зрения политики, но я помню лицо Игнара в тот день. Он казнил не врага — он навсегда прощался с братом, которого когда-то любил.

И уже целый год, как Бракурс вернул себе человеческий облик.