Не знаю, сколько прошло дней… Я встала с кровати и меня начало шатать от слабости, все поплыло перед глазами. Но страха не было совсем. Мне просто стало нечем дышать. Нужно выйти на улицу. На дворе ночь, а я задыхаюсь, не могу сделать вдох. Сердце грохочет в груди, а пульс в ушах, живот болит странными спазмами. Держась за стены, я спустилась на первый этаж. Я думала, что упаду с лестницы, но, нет, удержалась.
Мне нужно выбраться из этого дома, стены давят. А я ведь обожала это место. С ним связаны самые лучшие и самое ужасные воспоминания. Я была здесь счастлива. Но сейчас я чувствую, что, если проведу внутри хоть секунду — умру. Открываю входную дверь и делаю жадный глоток воздуха. Прислоняюсь спиной к стене. Сердце странно тянет. Трогаю себя в центре груди, чтобы убрать неприятные ощущения. Не помогает. Я жадно дышу снова и снова. Адам бы меня убил за мое поведение. Наверное, мне нужно поесть…
Я возвращаюсь в дом и слышу приглушенные голоса. Я не хотела подслушивать, но почему-то сделала это. В кабинете разговаривали отец и Тимерлан.
— Он мертв.
— Не верю.
— Мертв. Я пробил по своим каналам. Сегодня взорвали машину Адама, и он был внутри. Его больше нет.
Пустота.
Черная, холодная, страшная. Вот, что я ощущаю.
Он умер…
Я не верю, не верю, не верю!
Он бы не оставил меня. Говорил же, что придет за мной даже с того света.
Слез нет.
Наверное, я еще не до конца все поняла…
А потом меня раздирает от боли, не только от душевной, но я чувствую ее внизу живота. Что-то не так… Так не должно быть… Я кричу, и отец с дядей тут же выбирают из кабинета. Я хватаюсь за стену и смотрю вниз на свои джинсы… Между ног кровит.
И вот сейчас я начинаю чувствовать. Меня накрывает просто первородный страх и ужас.
— Папа, — только и могу сказать.
Отец подхватывает меня на руки и бежит в машину. Тим за руль, а мы на заднее сиденье. Я лежу на коленях отца и рыдаю. Я понимаю, я все понимаю. Умоляю, пожалуйста, пусть все будет хорошо. Клянусь, что больше не доведу себя до такого состояния. Только пусть все будет хорошо…
Отец обнимает меня. Я кожей ощущаю его беспомощность. Мой всемогущий папа не знает, как мне помочь. Он гладит меня по волосам, что-то говорит…
— Папочка, мне так страшно, — рыдаю я.
— Все будет хорошо, Лейла.
— Я не могу его потерять, не могу… Я умру… Пожалуйста…
К тому моменту, как мы подъезжаем к больнице, я уже успокоилась, взяла себя в руки. Мне теперь не о себе надо думать. Все будет хорошо.
Меня тут же увезли на обследования. Задавали раз за разом вопросы, а мне только хотелось знать, что с нашим ребенком. Я гладила свой плоский живот, не могла перестать это делать. В голове только одна мысль, как мантра, заклинание: все будет хорошо. Мысли материальны, я верю!
А потом в палату вошли врач и отец.
— С ним все будет хорошо? — сразу спросила.
Только это имеет значение.
Врач долго смотрел на меня. Я в эти секунды молчания забыла, как дышать.
— Да, но есть риски… — что он там говорил, я уже не слушала.
Да! Он сказал — Да! Все будет хорошо.
— Лежать на сохранении…
— Под наблюдением…
— В спокойствии…
Я краем уха слушала разговор.
Я вновь приложила ладошки к животу и улыбнулась.
Как же я тебя уже люблю, кроха. Ты даже представить не можешь! Ты будешь рожден от самой большой и чистой любви. Наш папа…
Нет, я пока не могу думать об Адаме. Нельзя. Боль невыносимая. Нужно думать о ребенке.
— А какие риски? — слышу голос отца.
— Для ребенка…
— Для Лейлы.
— Пока рано говорить, мы будем наблюдать…
— Риски есть? — отец давит своей аурой, авторитетом.
— Есть, большие, но мы…
— И как минимизировать их для Лейлы?
Вновь воцаряется тишина, слышно только удары моего сердца.
— Сделать чистку, — отвечает доктор и отворачивается, не смотрит на меня.
И тогда отец поворачивается ко мне. В его глазах решимость, от которой внутри все замирает. Я обнимаю себя за живот в защитном жесте… Я защищаю себя от родного отца.
— Прости, Лейла, я не могу рисковать тобой.
— Нет, — шепчу пересохшими губами.
Отец кивает, и в палату через секунду заходят санитары. За мной… За моим ребенком.