— За этот год мы выяснили, что ты не умеешь оставлять бумаги на завтра, я не умею спокойно слушать Совет дольше двух часов, а совместный завтрак не гарантирует мирного разговора.

— Особенно если ты съедаешь последнюю лепёшку.

— Она была на моей стороне стола.

— У стола нет сторон.

— Именно поэтому нам нужен официальный договор.

Я рассмеялась.

— Сайлас.

— Хорошо. Без защиты юмором.

Он выдохнул и стал серьёзным.

— Я хочу жить с тобой не только потому, что мы вместе спасли город. Мне нравится наша обычная жизнь. Нравится, что ты оставляешь записи на полях моих донесений, споришь с драконами о праве Аурема на воду и всё равно встречаешь меня у стены после каждого пути. Мне нравится слушать рассказы о твоём мире, даже когда половины слов не понимаю. Нравится строить дом, где ни одна дверь не запирается снаружи.

Свет начал подниматься над восточной стеной, окрашивая серебряные листья.

— Я не обещаю, что перестану бояться потери, — продолжил Сайлас. — Иногда я просыпаюсь и жду цепей. Иногда хочу решить всё один, потому что триста лет не умел рассчитывать на другого человека. Ты злишься, напоминаешь о партнёрстве и остаёшься рядом не из долга.

Он поднял кольцо.

— Поэтому я прошу, а не приказываю. Выберешь ли ты стать моей женой? Без магической необходимости, вечного договора и права решать за тебя. Только потому, что мы оба этого хотим.

Слова не связывали.

Они оставляли пространство для ответа.

Год назад на этом месте весь город требовал от меня опустить клинок. Сейчас площадь была пуста, солнце ещё не взошло, а мужчина передо мной ждал свободного решения.

— Ты уверен, что понимаешь последствия? — спросила я.

— Совместные заседания Совета?

— Мои записи на твоих донесениях.

— Я научился оставлять широкие поля.

— Споры о северных караванах.

— По этому вопросу ты ошибаешься, но я готов обсуждать.

— И последний кусок лепёшки всегда делим пополам.

Сайлас нахмурился.

— Условия становятся суровыми.

— Можешь отступить.

— Уже поздно. Мастер не принимает кольца обратно.

Я коснулась его лица.

— Да.

Он замер, словно приготовленная речь не включала мгновения после согласия.

— Это всё? — спросил Сайлас.

— Я согласна стать твоей женой.

— Хотел убедиться, что речь не о караванном договоре.

— Его я ещё не одобрила.

Сайлас надел кольцо на мой палец. Незамкнутая линия оставила крошечный просвет — напоминание, что ни одно решение не должно становиться цепью.

Я обняла его за шею и поцеловала.

Солнце поднялось над стеной, когда Сайлас прижал меня к себе. В саду загорелись красные цветы, вода в чашах стала золотой, а знак открытого глаза у входа поймал первый луч.

— Я люблю тебя, Агата Зорина, — сказал он.

— Я люблю тебя, Саиларен Керн.

Он посмотрел на меня с притворным подозрением.

— Особый случай?

— Предложение считается достаточно торжественным.

— Тогда запомню.

Со стороны здания Совета раздался кашель.

Гектор стоял у входа в сад, скрестив руки на груди. За год он сменил тяжёлые церемониальные доспехи на лёгкую форму городской стражи. Знак командира теперь выбирали на два года и могли снять решением Совета. Гектор первым настоял на этом правиле.

Рядом с ним находилась Юна, делавшая вид, что рассматривает листья.

— Заседание началось семь минут назад, — сообщил Гектор.

— Впервые слышу, чтобы Совет начинал вовремя, — ответила я.

— Сегодня годовщина освобождения. Представители районов решили проявить уважение.

Его взгляд упал на кольцо.

— Вижу, посредник тоже проявил уважение.

— Я попросил Агату стать моей женой, — сказал Сайлас.

Гектор кивнул.

— Поздравляю.

— Это звучит как приказ освободить проход.

— Потому что через пять минут жители войдут в сад на церемонию памяти, а вы стоите в центре площади.

— Здесь больше нет церемоний, которыми управляет один человек, — напомнила я.

— Именно поэтому мне придётся объяснить сотне людей, почему заседание задержали двое участников.

Юна подошла и взяла мою руку.

— Красивое.

— Без магии, — сказал Сайлас.

— Я не сомневалась.

Она обняла меня, затем Сайласа. Гектор ограничился рукопожатием, но его улыбка стала теплее.

Мы отправились к Совету вместе.

За год Аурем научился жить с продолжением. Решения больше не исчезали на рассвете, поэтому ошибки приходилось исправлять, договоры — пересматривать, а обещания — выполнять. Совет состоял из представителей всех районов, и ни у кого не было права единолично управлять каналами или стражей.

Я занимала место советницы по внешним связям и восстановлению старых путей. От титула хранительницы отказалась окончательно. Иногда люди всё ещё называли меня Рутой. Я поправляла их, и с каждым месяцем имя Агаты звучало на улицах увереннее.