Золотые знаки на лезвии ожили. Свет проник под перчатки, прошёл по запястьям и сомкнулся вокруг предплечий. Пока он не причинял боли. Ритуал лишь напоминал, что моя свобода закончилась в тот момент, когда я вышла на помост.

— За убийство королевы Эстеры, — начал Мерод, — за попытку разрушить защиту Аурема, за измену мирному договору и гибель семнадцати хранителей Сайлас Керн приговаривается к окончательной смерти.

Я слышала эти слова седьмой раз и до сих пор не знала, правдивы ли они.

В первый день я поверила всему.

Я очнулась за несколько мгновений до казни, не понимая, где нахожусь и почему люди называют меня Рутой. Вокруг кричали, Гектор подталкивал меня к пленнику, а Мерод требовал удара. Я думала, что попала в кошмар, который закончится после пробуждения.

Клинок опустился.

Вечером город исчез.

Следующим утром я снова стояла на помосте, а живой Сайлас ждал казни.

Тогда я отказалась.

Я бросила клинок к ногам Мерода и заявила, что не убью человека без суда, которого сама не видела. Золотые знаки на помосте вспыхнули. Цепи Сайласа натянулись, а городская стража окружила меня.

Казнь всё равно состоялась.

Ритуальный клинок поднял мою руку без моего согласия.

На закате Аурем погиб снова.

В третьем повторении я сбежала ещё до выхода на площадь. Оттолкнула Юну, спустилась по служебной лестнице и растворилась среди торговых рядов. Я добралась до западной стены, но ворота закрылись передо мной. Гектор ждал там, словно заранее знал мой путь.

Меня вернули на помост.

В четвёртый день я пришла к нему сама. Рассказала о гибели города, о чёрных волнах, поднимавшихся из мостовых, о повторении одних и тех же разговоров. Назвала имена стражников, которые должны были появиться через несколько минут, и описала падение чаши на правительской трибуне.

Чаша упала.

Стражники появились.

Гектор побледнел, однако приказал запереть меня в башне.

Ритуал нашёл меня и там.

В пятый раз я попыталась напасть на Мерода.

Клинок был связан с моей рукой, поэтому я решила использовать его против человека, который командовал казнью. Мне удалось спрыгнуть с помоста и подняться на три ступени белой трибуны. Затем золотой свет вывернул моё запястье и направил оружие обратно к Сайласу.

Мерод даже не поднялся с кресла.

Его спокойствие преследовало меня сильнее, чем гибель города.

В шестом повторении я впервые попробовала освободить дракона. До церемонии пробралась в нижние камеры, нашла Сайласа за дверью с солнечными знаками и потребовала объяснений. Он встретил меня молчанием. Стоял у стены, закованный в цепи, и смотрел так, словно видел перед собой женщину, которую давно презирал.

Я назвала своё настоящее имя.

Он не отреагировал.

Через несколько минут вошла стража.

К вечеру Аурем снова поглотила тьма.

И вот теперь, перед седьмым ударом, Сайлас смотрел на меня иначе.

Мерод продолжал читать приговор. Его слова расходились над площадью, отражаясь от башен и арок.

— Смерть осуждённого укрепит солнечную защиту и сохранит жизнь каждому жителю Аурема.

Люди ответили одобрительным гулом.

На краю площади женщина подняла ребёнка на руки, чтобы тот лучше видел помост. Рядом торговец прикрыл глаза ладонью от света. Молодой стражник поправил шлем и переступил с ноги на ногу.

Все повторяли знакомые движения.

До падения бронзовой чаши оставалось несколько мгновений.

Я посмотрела на правительскую трибуну.

Слуга подал Мероду воду. Правитель коснулся чаши, но не взял её. Слуга разжал пальцы раньше, чем почувствовал отсутствие тяжести.

Бронза ударилась о камень.

Толпа даже не обернулась.

Моё сердце сбилось, хотя я знала, что это произойдёт.

Сайлас перевёл взгляд на упавшую чашу, затем вернулся ко мне. В уголке его рта появилось выражение, похожее на горькую усмешку.

Он тоже ждал этого звука.

Осознание пришло так внезапно, что клинок дрогнул.

Гектор сделал шаг ко мне.

— Рута?

— Он помнит, — выговорила я.

— Что?

Я не ответила.

Сайлас расправил плечи, насколько позволяли цепи. От этого движения знаки на звеньях вспыхнули, но он не опустил головы.

В прошлые дни перед ударом он либо молчал, либо произносил одну и ту же фразу: «Аурем всё равно падёт».

Тогда я принимала её за угрозу.

Сегодня он сказал другое.

— Вы наконец начали считать рассветы, хранительница?

Голос оказался низким и хриплым после долгого молчания. Толпа не расслышала слов. Их поглотил шум площади.

Я стиснула рукоять.

— Какой сейчас день?

— Для города — единственный, — ответил он. — Для вас, судя по глазам, уже не первый.

У меня похолодели ладони, хотя металл продолжал обжигать кожу.

— Вчера в камере ты меня не узнал.

— Я узнал Руту Фальк.

— Я сказала тебе своё имя.

— Вы произнесли его так, словно сами ещё сомневались.

Золотой свет на клинке поднялся до середины лезвия.