Но впервые за все двадцать один год их знакомства, Дион, наконец, понял, что совершенно не знает эту хладнокровную, расчетливую и уверенную в себе женщину, которая может смотреть на него, как на пустое место. Ему казалось, что он знал о ней все: какие цветы любит, какую еду предпочитает, любимый цвет, аромат парфюма и даже фасоны платьев. Все это стало известно из-за опыта нескончаемых подарков, на которые Дион никогда не скупился.

Но в то же время он не знал ничего… Он никогда не пытался узнать о ней что-то большее, чем общие характеристики.

Например, даже не представлял, что она может лучезарно улыбаться другим, держаться с достоинством под сотней прикованных к ней взглядов, уверенно, а не с благоговением раба держать его под руку, а после невозмутимо дать согласие на брак, словно то какой-то незначительный пустяк. При этом одаривая своего новоиспеченного мужа, о котором грезила всю жизнь, ледяным, равнодушным взглядом и, как ни в чем не бывало, равнодушно поцеловать, скреплять союз.

Но лишь для того, чтобы через секунду безразлично отодвинуться и отвернуться к гостям, словно ей совершенно плевать на то, что только что стала женой Диона Крауна, которому однажды клялась в вечной любви и верности.

Именно в тот момент, растерянно следящий за женой, Дион осознал, что в этой девушке, по отношению к нему, совершенно не осталось никаких чувств. Точно так же, как всю жизнь было с ним по отношению к Беатрис.

Теперь они действительно в равных условиях. Впервые.

И впервые он почувствовал, что на его лице появляется искренняя улыбка, пока он смотрит на Беатрис Харт. Нет, теперь уже Краун.

***

И все же Диона до конца дня не покидало чувство неправильности. Как один человек мог поменяться в одночасье так радикально?

Это нестыковка породила за собой здоровое сомнение в искренности девушки. Настолько, что он решил проверить свою новоиспеченную жену.

Уже бывали случаи, когда Беатрис предпринимала жалкие и тщетные попытки поменять свое поведение, действуя несвойственно и эксцентрично, дабы привлечь внимание Диона. К сожалению для Беатрис, прежде выходило у нее из рук вон плохо, и мужчина тут же распознавал уловку. Весьма неудачную, надо заметить, ибо, несмотря на большое усердие и мотивацию, держаться и отыгрывать роль девушка не умела.

Взгляд всегда выдавал ее: этот раздражающе преданный и взволнованный, как собака, которая заглядывает в глаза хозяина, ища одобрения.

Потому Дион в этот раз и позволил себе обмануться, ибо Беатрис каким-то образом удалось скрыть свои эмоции, а взгляд темно-зеленых глаз выражал лишь толику раздражения и высокомерие, в остальном оставаясь безучастным, точно обращался не на возлюбленного, а на постороннего человека, с которым ей приходится вынужденно иметь дело.

И все же он не мог признать столь разительных изменений в поведении. Он видел ее мельком еще утром, и Биа вела себя, как обычно, пребывая в воодушевленном состоянии от предстоящей свадьбы.

Даже если предположить, что ее настолько поразила весть про пророчество, о котором она неведомым Диону образом узнала, учитывая, что он озаботился и тщательно подчистил все концы, и принять, что Беатрис отреагирует именно таким образом и перегорит к нему – было чем-то за гранью возможного.

Скорее в ее духе было бы устроить истерику и требовать от него не откупные, а, напротив, заставить его подписать договор, запрещающим им в принципе когда-либо разводится. Вот это было бы куда больше похоже на знакомую ему Беатрис, которая готова была мириться с равнодушием Диона, лишь бы просто иметь статус его законной жены.

Есть вероятность того, что сработал такой триггер, как суженая, учитывая несчастье семьи Харт и неудачу в первом браке отца Бии. Беатрис в то время была слишком мала, чтобы запомнить все муки отца от разрыва с первой женой, и осознавать себе девушка начала, лишь когда он уже оправился и взял в жены Джулианну. Но наверняка отголоски той печали все еще на подсознательном уровне, проявляющиеся в мелочах, все еще витали в доме Харт.

Могли они спровоцировать в ней такие изменения, что Биа готова была отказаться от чувства, которое жило в ней десятилетия, лишь бы не испытывать ту же боль, что и ее отец? Могло это быть своего рода защитным механизмом организма и сознания, или тонко просчитанная игра?