– Угу, – кивнул Димон, щурясь мою сторону. Смотреть на свет – как раз напротив него горело несколько лучин – после сна было непросто, но товарищ мужественно пытался разглядеть и меня, и обстановку. Получилось плохо. Тогда Димка, оставив все попытки, спросил почему-то шёпотом:

– А что ты там делаешь?

– Сижу вот, – честно признался я, – угощаюсь.

– А-а, – протянул Димка и спросил: – А выпить есть чего?

– Морс есть. Кисель. Чаю могу налить, – я окинул стол и перечислил почти все напитки, что были на столе.

Димка поморщился:

– А покрепче есть? Голова у меня…

Не успел Димон сказать, что там у него творится в голове или с головой, как Весяна легонько соскочила с лавки, подхватила ковш и подала его очнувшемуся гостю. Димка схватил посудину двумя руками, глотнул и тут же поперхнулся.

– Что… Что это? – прохрипел он сквозь кашель.

– Сурица, – ответила Весяна.

– Су… что?

– Да мёд это, мёд. Поправляйся.

– Мама дорогая, – пробормотал с опаской Димон, но ковш не оставил, пока не выпил до последней капли.

– Спасибо, бабуль, – товарищ протянул опустевшую посудину обратно, крякнул и благодарно кивнул: – Знатный напиток. Хороший. Только вот что-то спать захотелось. Ничего, если я здесь немного похраплю?

Весяна едва заметно улыбнулась, а у меня отвалилась челюсть. Бабуль? Он что, рехнулся, что ли? Весянка хоть и кикимора со стажем, но до бабули – по внешнему виду – ей ещё далеко. Или он видит совсем не то, что я?

– Не замечает он нас, – рядом раздался густой шёпот Домового. – Не замечает, не видит.

– Это вы постарались? – насторожился я.

Домовой кивнул. Веско так, с уважением, словно благодарил за догадку и то, что не нужно ничего объяснять. Я схватился руками за голову. Вскочил. Посмотрел, как Димон, снова устроившись на лавке, мирно и как-то благодушно засопел. Наверное, сразу хороший сон увидел. Красивый. Добрый. Где всё просто и понятно, даже если происходят совершенно небывалые вещи. Незаметно для себя я попал в сени, протопал до двери, отворил её и очутился в другом мире.

Кругом было темно, свежо и снежно. А ещё тихо. Причём так тихо, что я наконец-то понял, даже нет – ощутил на своей шкуре, что кроется за витиеватым и набившим оскомину выражением «оглохнуть от тишины». Я оглох. Первое время мои уши совершенно отказались работать, потому что окружающее беззвучие вывело их из строя. Потом полегчало. Наверное, потому что, постояв у крыльца, я привык к тишине, к странному ночному свету, к тому, что я здесь, а не у себя дома.

Я здесь. Стою и любуюсь ночным зимним пейзажем, а всего в нескольких шагах, за стеной, за столом сидят мои новые знакомые, которым, собственно, сидеть-то и не годится. По крайней мере, в тёплой, заботливо протопленной избушке, за щедрым и богато накрытым столом. Если уж не хочется им обитать в сказках и былинах, то добро пожаловать в стихию. Каждому – в свою. А так – не годится. Не положено. Нельзя. Неправильно это – собираться всем вместе, да ещё и рвать душу перед незнакомым человеком.

Снег приятно холодил кожу. Оказывается, за размышлениями я и не заметил, как зачерпнул горсть и натёр лоб и виски. Полегчало. Истеричное настроение незаметно ушло, и меня потянуло назад – в тепло, в избушку.

– И правильно, – прозвучало рядом.

Резко повернувшись на голос, я увидел Банника. Худой, длинный, он кутался в старый шерстяной платок, который, судя по всему, одолжил у Весяны, и отчаянно клацал зубами. Без привычного жара ему было холодно.

– Давай скорей назад, а то околеем!

– А кто тебя заставлял выходить? – безо всякого выражения спросил я.

– Никто. Никто не заставлял, – Банниковы зубы выбили отчаянную дробь. – Сам я. Просто захотелось узнать, мне-то свою сказку рассказывать или как?

– Да пошли вы со своими сказками, – вырвалось у меня, но опять-таки – без эмоций, вяло.

Банник хитро прищурился:

– Куда это?

– В баню! – разозлился я, теперь уже по-настоящему. – Всех туда!

Забыв про мороз, Банник ковырнул нос длинным пальцем и широко улыбнулся:

– То хорошо, если всех. Ладно, пошли уже. Домовой ждать не любит. Я, честно сказать, тоже. А тут как раз мой черёд.

И я пошёл. Без слов нырнул в длинные низенькие сенцы, чуть не отбил себе ногу об оставленное всё тем же Банником корыто, ругнулся шёпотом, протопал к своему месту, уселся, вздохнул (на душе отчего-то опять стало не по себе) и только тогда сказал:

– Ну, рассказывай.

И Банник начал говорить.

Банник

– Хорошо-то как! – красивая молодуха кинула в сторону мокрую рубаху, не спеша подняла к небу руки и потянулась, разминая затёкшую спину.