Ясна тихо зашла в избу, опустилась на лавку. Домашние спокойно сопели. Не спала только мать. Тихонько покачивая колыбель, в которой ворочалась самая младшая сестра Ясны, она при свете лучины перебирала какие-то травы. Почувствовав, что старшая дочь чем-то встревожена, мать оставила своё дело и тихо молвила:

– Опять ушла раньше всех?

– Ушла.

– Ох, дочка…

– Что?

– Не к добру красота, если она радости никому не приносит.

– Почему же никому? Мне от моей красы и радостно.

Мать вздохнула: тяжело, печально.

– Разве только тебе. И то какая же это радость, если она других в печаль и злость заводит? Опять, наверное, ты парней остановила, опять своевольно в круг вошла, подружкам выбирать помешала…

– Да глупости всё это, – начала было Ясна и остановилась, поняла, что не след сейчас матери перечить.

– Были бы глупости – не водилось бы игрищ, не бывало бы у молодых людей выборок.

– Как будто и без этого выбрать нельзя!

– Можно, – кивнула мать. – Выбрать, конечно, можно. По работе. По глазам. По силушке. Только ущербным будет такой выбор, как месяц-перестарок. Приглянётся какой-нибудь девушке парень – в работе могутный, в плечах широкий, выберет его, пойдёт по жизни, а окажется, что идти-то и не хочется. Киснет с ним душа, не веселится сердце, дышать – и то тяжко. А всё потому, что не живёт он без радости. Не живёт, а словно дни отрабатывает повинные.

Долго ещё говорила мать, долго рассказывала старшей дочери-красавице про избы-игральни, про выборки, про обычаи и правила разные. Надеялась, что образумится гордая красавица, прислушается, изменится, поведёт себя как положено, да только зря. Не слышала Ясна слов матери. Другое было на уме. Не могла она забыть незнакомца странного, не могла прогнать от себя его слова непонятные. А ещё голос – тихий, ласковый: «На всю жизнь – любоваться – согласен. По-другому, прости, не хочется».

Думала красавица, вспоминала и не заметила, как заскучала, как тоскливо стало на сердце. «Вот бы увидеть его, незнакомого, ещё разок, – подумала она вдруг. – И не в сумерках, а в кругу, на игрищах».

Странной была мысль, но не стала её гнать Ясна-красавица, приветила. С этой мыслью спать легла, с этой рассвет встретила. Так весь день и прожила, дожидаясь вечера. А как только отошла вся работа, все хлопоты, собралась Ясна быстрее прежнего, подхватила своё рукоделие и отправилась в игральню. Чуть ли не вперёд подруг шла, спешила. Видя такое, другие девушки опешили было, но потом успокоились. Решили, что вновь взялась Ясна за старое, хочет нарушить круг и вести себя не по правилам. Возмутились, взроптали, нахмурились:

– Неужели опять допустим, чтобы она весь вечер нам испортила?

Ничего не услышала, не заметила Ясна. Ни слов сердитых, ни взглядов недовольных. Как зашла в избу, как села на лавку, так и застыла на месте – всё смотрит, не объявится ли вчерашний встречный, не заглянет ли на игрища? Глядит Ясна внимательно, глядит пристально, но нет, не видно в избе незнакомца с длинными волосами. «Может, позже зайдёт», – решила красавица, отвела взгляд от круга, от танцующих и, на удивление всем, занялась своей вышивкой.

А в кругу веселье началось. Да ещё какое! Лучше прежнего! Заиграли музыканты плясовую, вышли парни в круг, закрутились, разошлись себя показывать – только охнула изба, застонал земляной пол. «Эх! Сторонись! Не мешай, не сдерживай!!» – только и слышно из круга. Вся краса, всё веселье здесь собралось, словно и не было трудного дня, будто и не пришлось каждому трудиться до пота. Развеселились девушки, разрумянились, забросили свои занятия, отложили подальше иголки да вышивки, нитки да плетение хитрое. На плясунов глядят, улыбаются, а меж тем смекают про себя: который из парней веселей нравом окажется, проворней в игре да пляске станет, того и привечать потом можно – прямым взглядом да честным ответом.

Веселятся девушки, переговариваются. Одна Ясна сидит нахмурившись. Не увидела она вчерашнего незнакомца, не разглядела его среди танцующих, и тоскливо стало на душе. Потупила красавица свои глаза медовые, закусила губу алую, вскочила с лавки и бросилась к двери.

– Ты куда? Опять? – закричали, зашумели девушки.

Ничего не ответила Ясна. Не хотелось ей ни с кем говорить, не хотелось ничего объяснять. Даже рукоделие своё забирать и то передумала, потому как пришлось бы за ним возвращаться.

– Значит, снова за старое? Коли нет тебе пары, то и другим выбирать не даёшь? Игрища прекращаешь?

Не стала Ясна отвечать, шагнула за дверь и пропала в наступающих сумерках. На уме было только одно: «Раз сюда не пришёл, может, на дороге где дожидается?» Двинулась Ясна к деревне, идёт, смотрит по сторонам, сама себе удивляется. Никогда ещё внутри такой тоски не было, никогда ни о ком так не думала, никого так видеть не хотела, как этого человека странного, незнакомца вчерашнего. «И ведь даже себя не назвал, не представился – кто таков, чьего роду, откуда».