Наверное, впервые в жизни у меня в горле застрял ком. Горький, солёный. Но я не стыдился. Ещё очень хотелось подойти к Весяне и сказать что-то хорошее, доброе. Но я не посмел. Побоялся, вдруг не поймёт, испугается. Поэтому остался на своём месте. Даже говорить ничего не стал.

– Как тебе вторая сказка? – вдруг спросил Домовой.

Спросил негромко, словно боялся спугнуть воспоминания, в которых продолжала жить рассказчица.

Я замотал головой. Отвечать не хотелось. Домовой понял, кивнул согласно и отвернулся. Стало тихо. Было слышно только, как на лавке тихо похрапывает Димка (на секунду в мою голову закралось подозрение – а не опоили ли его каким-нибудь волшебным зельем?) да шуршат под полом мыши.

Впрочем, молчание длилось недолго. К моему удивлению, нарушил его овинник. Забыв, видимо, кто именно в доме хозяин, гуменник неожиданно для всех фыркнул в светлые усы, усмехнулся и стрельнул глазами в сторону Домового: то ли извинялся за своё поведение, то ли просил о чём-то. Домовой подумал немного, согласно кивнул и промолвил:

– Что ни сказка, всё тоска, всё грусть. И сказать бы веселее, да не находится. У меня – так нет такой. Может, у Овиныча сыщется? А?

В ответ на это гуменник согласно тряхнул растрёпанной, словно старый сноп, головой и заёрзал на скамейке, устраиваясь поудобнее:

– Сейчас, сейчас расскажу. Обхохочетесь.

Овинник

Изба гудела, земляной пол стонал, крыша грозила сорваться и улететь. Веселье в игральне шло вовсю и не собиралось останавливаться. «Ух! Ух! Разойдись!» – то и дело раздавалось в кругу, куда выскакивали самые отчаянные плясуны. «Эй! Эй! Берегись!» – доносилось с лавок, где за рукодельем сидели девушки. Впрочем, своей работой они почти не интересовались: нитки, шерсть, пряжа, речной жемчуг оставались почти нетронутыми. Да и какая может быть работа, если в самом разгаре пляски?

Все парни, какие есть, выскочили на середину плясать да удаль свою показывать! Смотрите, красны девицы, любуйтесь, голубушки, выбирайте, пригожие! Каков парень в пляске, таков и в работе! Да и только ли в работе? Хилый да квёлый не прижмёт крепко к сердцу, не обнимет сладко, не шепнёт заветные слова… Чахлой будет его любовь, вялым окажется сердце, а про жизнь с таким и говорить нечего! Одно мучение. Поэтому глядите, красавицы, выбирайте, умницы, примечайте, голубушки! В пляске да по удали, в игрищах да по нраву. А там и до вечной клятвы недалеко!

Девушки и примечали. Оставив на лавке захваченное из дома рукоделье, следили за плясунами, дивились на удаль молодецкую, на плечи широкие. Смотрели не в открытую. Внимательные взгляды бросали тайком, из-под длинных ресниц, из-под опущенного лба, потому как знали: прямо взглянуть – всё равно как вслух сказать, что люб, мил от этого дня и до свадьбы, от свадьбы и до самой смерти. Иначе нельзя.

Тяжело, ох, тяжело это было – смотреть! Сложно, невыносимо сложно – выбирать! Особенно когда каждый в кругу – красив да удал, любой в пляске – проворен да скор. А уж музыканты, музыканты как играют! Так бы и вскочила каждая девица с лавки, забыла про всё и пошла бы в круг, в пляс – легко, задорно, смело! Закружилась бы, запестрела узорчатым платьем, сверкнула белозубой улыбкой, стрельнула смелыми глазами – смотрите, любуйтесь, чай, своя красота, не на торгу куплена, отец с матерью даром передали и внукам завещали.

– Ой, не могу, не выдержу больше! – проговорила одна девушка, самая красивая в избе. – Сейчас сорвусь, закружусь, в круг вскочу!

– Что ты, что ты! – испуганно зашептали сразу две её соседки. – Или не знаешь, что девицы на игрищах в пляс не ходят!

– Как же! – фыркнула, отмахнулась девушка, передёрнула круглым плечиком.

– Не ходят, – продолжали говорить подружки, – потому как остановится круг, закончится пляс. Как выбирать-то будем? Да и только ж начали…

Повернула девушка голову, оглядела круг, рассмеялась негромко:

– Будто есть из кого выбирать! И глянуть-то не на кого.

Охнули соседки, прижали ладошки к щекам подружки, а своевольница перекинула длинную косу с плеча за спину, быстро вскочила с лавки и двинулась в середину игральни. Пошла легко, плавно, словно не по земле ступала – плыла: то ли по воде текучей, то ли по воздуху прозрачному. Высокая, крепкая, статная. Коса тёмная по спине змеится. Брови вразлёт – по лбу высокому, чистому. Только вот нет улыбки на лице, не спешит красна девица одарить ею плясуна пригожего. Нету радости и в глазах цвета мёда лесного, не желают они смотреть ни на кого в кругу.

– Ох, Ясна! – донеслось от стены – то ли с упрёком, то ли с укором.

Увидели музыканты, что девушка в круг вышла, – перестали играть, опустили жалейки с трещотками, убрали гусли с рожками, гадают, что будет дальше. Только зря ждали. Ничего не произошло, ни на ком не задержала взгляда та, которую назвали Ясной. Никого не выбрала себе в пару. Улыбнулась легонько, крутнулась тихонько, поправила косу и шагнула к двери – прочь, на свежий воздух, в душистый вечер.