Только подумала это Ясна, как послышался позади шум, словно догонял кто. Вздрогнула красавица, обернулась, и вдруг пыхнуло в лицо жаром, полетело навстречу что-то тяжёлое, горячее, и сразу же накрыла боль. Закричала Ясна, схватилась за обожжённое лицо, рухнула на землю, покатилась куда-то. Разрывались лёгкие, стонала кожа, трещали волосы. Боль, боль, боль… Шум. Крик. Темнота. Всё…
…Звук. Тихий, тихий. Еле слышно трещит лучина. Значит, вечер. Или ночь? Не важно.
– Как ты, дочка?
Большое, круглое лицо в морщинах. Мать. Тусклые глаза. Мама, ты плакала? Плачешь? Почему? Почему мне больно? Лицо…
– Ничего, ничего, молчи. Потом, всё потом. Тебе лучше отдыхать. Так что спи, спи, Ясна, спи, детка. Всё будет хорошо.
Я устала? Поэтому мне нужно спать? Или это из-за боли? А почему мне больно? Лицо…
Мама, ты где? Звук… Тихий-тихий. Лучина… Или кто-то плачет? Кто, мама? Ты? Потому что тебе больно? Или потому что мне? Ночь…
Тяжело опустилась на широкую лавку мать, онемев, застыл у двери отец, испуганно прижались к стенам младшие сестрёнки. Ясна стояла. Хваталась за стену, потому как не было сил в ногах, но держалась. Только дрожали руки и слёзы в глазах.
Без слов, без стона кивнула Ясна на большую кадку. Лежала кадушка на боку, в большой луже свежей ключевой воды. Малое время назад наконец-то поднялась с лавки Ясна, подошла к кадке напиться, наклонилась, увидела себя. И жутко стало девушке. Охнула Ясна, помутилось в глазах от увиденного. Смела́, перевернула кадку – откуда только силы взялись. Взялись и пропали.
Потухли медовые глаза. Поникла девушка. Не хотела больше смотреть ни на своё отражение, ни на свет белый.
– Что ты, что ты, – зашептала мать, но не стала слушать Ясна, замахала рукой, отвернулась к стене, уткнулась в дерево обожжённым лицом, завыла тихонько – от бессилия да обиды великой, потому как не стало Ясны-красавицы. Исчезла, пропала, сгинула.
Не сыскать теперь в деревне Ясны, не полюбоваться её румянцем, бровями тонкими, не увидеть улыбку на губах алых, не позавидовать. Не пройдётся она больше по лугу зелёному, не споёт за работой соловушкой, красотой своей не порадует.
Долго стояла у стены Ясна, долго текли из медовых глаз слёзы горькие. А как не стало слёз, очнулась она, огляделась кругом и увидела, что пусто стало в избе. Все домашние по делам разошлись. Хотела было и Ясна выйти – помочь по хозяйству управиться, да не смогла за порог шагнуть. Страшно стало за уродство своё, стыдно и горестно. Вздохнула тяжко, повернула назад, забралась с ногами на лавку и затихла.
Много дней не покидала Ясна дома, много дней в избе сидела, от людей хоронилась. И не вышла бы и вовсе, если бы не сестрёнки меньшие. Набежали как-то гурьбой, галдят, друг дружку перекрикивают. Цыкнула было на них мать, но что с того? Не послушали, ещё больше тараторить начали:
– За огородами!..
– В овине нашли!..
– Там лежат!..
– Матери волосы на себе рвут, криком кричат, плачут…
– Жуть-то, жуть! Глянуть страшно, боязно, только я смелая – одним глазком!..
– Замолчите, сороки бесстыжие! – не стерпела мать, прикрикнула строго.
Затихли, смолкли сестрёнки. Хоть и нелегко это им далось, однако ж послушали. Тогда-то и смогла Ясна узнать, что случилось. Рассказала мать, что два дня назад пропали три девушки. Пошли ввечеру в игральню, как и положено, с подружками, с рукоделием, да только назад домой уже не вернулись. Всей деревней искали, звали-кликали. Все дороги избе́гали, все овраги излазили, уж и хозяина лесного просили помочь, по-над берегом ходили. Думали уже к ведунье за лес идти, да только взвыл чей-то пёс не по-хорошему. Бросились все на вой, побежали к овинам, глядь – лежат у брёвен три девушки. Мёртвые.
Задрожала Ясна, словно догадалась о чём, но виду не показала, спросила только:
– Кто ж посмел-то так?
– Со всей деревни мужики смотрели, да так и не поняли. Не видать там никаких следов – ни человека лихого, ни зверя дикого. Пустой стоит овин, тихо кругом.
Замолчала мать, из избы пошла и младших с собой увела. Осталась Ясна опять одна. Долго сидела она лавке, долго думала. А как стало смеркаться, вскочила вдруг и бросилась к двери. Хотела было мать остановить, да куда там! Со всех ног побежала Ясна прочь от деревни, прочь от людей – к тропке, к тому месту, где когда-то встретился ей странный незнакомец.
И только подумать о нём успела, как взвился у ног небольшой вихрь, закрутил дорожную пыль с травинками, осыпал подол сухой землёй, и перед Ясной стал тот самый незнакомец – ни молод, ни стар, пшеничные волосы за плечи заброшены. Поклонился, сказал по-старому:
– Здрава будь, Ясна-красавица.
Закрыла Ясна лицо руками, проговорила тихо:
– Здрав и ты будь, незнакомец. Только не зови меня больше так. Лишилась я своей красоты. Не вернётся уже, не порадует…
Усмехнулся в светлую бороду незнакомец, ответил ласково: