– Я же тебя прибить хотел, на тебя замахивался…

Не смог ничего больше выговорить Весей, перехватило горло, исчезли все слова.

– Не было передо мной Ладёны, не бил я её! Как же так получилось? Как вышло?

– Внук ведуньи и сам ведун. Хоть и без положенного обряда. Так что зря ты поднял руку на меня, зря дело худое задумал. Обернулось оно против тебя и ещё хуже стало. Хотел меня убить, а убил жену свою, которая ничего плохого не делала. Вышла из дому за отваром особым, лесной колдуньей наговорённым.

Как услышал это Весей, грянулся на землю рядом с Ладёной. Тормошит её, а сам то ли хрипит, то ли сказать что-то пытается. Не проснулась Ладёна, не открыла глаза, не улыбнулась привычно. Схватился опять Весей за голову и почти сразу же отдёрнул свои руки. Мокрыми были они, скользкими, не от воды – от крови тёмной.

Страшно, жутко закричал тогда Весей. Понял он, что натворил, что своими руками убил жену-красавицу. Что не будет ему теперь прощения, не очиститься ему от этого до конца своей жизни, да и получится ли это сделать и после – кто скажет? Завыл, застонал Весей, забился на земле сырой, как быть и что делать – не ведает. А потом вдруг вскочил, посмотрел ещё раз на свои руки и бросился к бане. Схватил сухое мочало, принялся оттирать с рук Ладёнину кровь, чтобы не видеть её, не чувствовать. Долго тёр Весей, долго сдирал кровь. Уже и покраснела кожа, уже и своя кровь показалась, но не остановился он, не перестал отмываться. Хотел воды принести, но не смог.

Стоял у бани парень – ведуньин внучок – смотрел мрачно. Долго смотрел, шевелил губами, словно повторял что-то, только не разобрать было этих слов.

– Отойди! – не сказал, прохрипел Весей.

Покачал головой парень, промолвил тихо:

– Отойду. Да только не поможет тебе это. Не выйдешь ты больше из бани, не увидишь своей избы, своего дома, деревни своей. Не будешь ты жить, как человек. Не получится. Останешься ты здесь навсегда – отмываться от своего злого дела, от плохих мыслей. А как отмоешься, очистишься от поступка своего, станешь другим помогать – грязь смывать, чистыми становиться.

Сказал так и исчез, пропал, растворился в лунном свете. Только хлопнула где-то вверху крыльями ночная птица, прокричала протяжно, жалобно.

Застыл Весей на месте, онемел от слов услышанных. Ненадолго, правда. Как исчез парень, двинулся Весей к выходу. Хотел было шагнуть за порог, но не смог даже ноги поднять. Не пускала, крепко держала его неведомая сила – не отбиться от неё, не сбежать и не вырваться. Заплакал тогда Весей горькими слезами – по Ладёне своей, по жизни загубленной, по себе, прислонился к стене бревенчатой да так и застыл. И не стало Весея-человека. Вместо него появился в тот миг кто-то без имени…

* * *

– Хватит!

– Что? – Банник запнулся.

Хотел что-то ещё сказать, но моё «хватит» срезало его на полуслове.

– Хватит, говорю.

Брови хозяина бани подскочили кверху, изогнулись.

– Почему?

Банник не выдержал и задал вопрос, в котором разочарование находилось по соседству с возмущением. Потеребив длинную бородёнку, рассказчик уставился на меня, заморгал недовольно:

– Почему это?

Следом, как по команде, на меня посмотрели и остальные. Пять пар глаз сверлили меня в упор, ожидая чего-то. Долго смотрели, внимательно. И я не выдержал:

– Да чтоб вы провалились!

От резкого слова вдруг вздрогнул, вскочил, тараща сонные глаза, Димон, ойкнув, убежала за печку Весяна, крякнул Лексей, нахмурился Банник, чуть ли не до черноты помрачнел Овиныч. Я с вызовом обернулся к Домовому. Было интересно, как же поведёт себя хозяин. Испугается? Напугает? Выставит вон на мороз и холод? В голове всплыла из далёкого детства считалочка: «Ну-ка, дед Домовой, выходи на честный бой!»

Обернулся и обомлел. Домового на лавке не оказалось. Кряжистый грузный дед, только что сидевший со мной по соседству, неизвестно каким образом исчез со своего места, чтобы сразу же оказаться в другом. У печки.

– Будет, будет тебе, – доносился оттуда его тихий густой бас, – выходи, не бойся.

– А… он? – послышался тонкий дрожащий голосок кикиморы.

– А он не будет, – последние два слова прозвучали угрожающе.

Домовой явно давал мне понять, что ещё одна подобная выходка мне дорого обойдётся.

– Бабуль? – это уже Димка: замотал головой, вскочил, не понимая, где он находится. – А вы кто? А ты, филолух, чего там делаешь? Домой когда?

– Спи, спи, милок, – заговорила другим голосом подскочившая к нему Весяна, – ещё рано, ещё темно.

– Может, в баню его?

– Дурдом.

Последние слова сказал я. Конечно, с моей стороны было невежливо так говорить, а уж взрываться и орать на всю округу, пугая принявших нас обитателей дома – тем более, но ничего другого в голову не пришло. Добили меня все эти «сказочки». Выжали.