– Хорошо было лицо белое, красивы ресницы длинные… Только эта ли краса одна на свете? Есть ведь и та, что внутри спрятана. Не видать, не слыхать её до поры до времени.

Промолчала Ясна на это, задумалась. Убрала ладони от лица, на незнакомца внимательно глянула.

– Всё скажу тебе, красная девица. Не просто так искал я с тобой встречи, не просто так на дорогу в тот вечер вышел. Хочу я, чтобы ты меня своим назвала, хочу с тобой под одной крышей жить. Вот только нет у меня избы крепкой, нет печи тёплой. Овинник я, Ясна-красавица.

Дрогнула Ясна. Но не от страха, не от дива дивного. Догадалась девушка, кто за неё совершил месть страшную.

– Так это ты, – только и проговорила тихо.

– Не стерпел, не вынес их поступка гадкого, когда бросили они тебе в лицо горшок с горящими угольями, обрекли на боль и страдания, – сказал овинник, и нахмурились его белёсые брови, потемнели светлые глаза.

– Обрекли, – эхом отозвалась Ясна, застыла на месте, к себе прислушалась.

Жутко было девушке. Не парень перед ней стоял, не человек даже. Но такая жалость, такая любовь светилась в его глазах, что не хотела уже Ясна видеть рядом с собой никого, кроме него – хозяина надо всеми овинами. Вот только вместе с той любовью да жалостью виделись Ясне три девушки. Глупые. Неразумные. Мёртвые.

Молчала Ясна. Молчал и овинник, стоял, понурив голову. Понимал, что не его черёд говорить, не его право слово молвить.

Много ли, мало ли времени прошло, наконец, заговорила Ясна:

– Спасибо за слово честное, только вряд ли нам быть вместе получится. Не смогу я спокойной рядом быть, свою гордость наказанную вспоминать буду. Да ещё стану на тебя оглядываться, что не унял ты гнева сильного – предал смерти глупых девушек. Вот тебе мой ответ, овинник-батюшка. Не по нраву – так уж сразу наказывай.

Качнул овинник головой – рассыпались светлые волосы по плечам, окутали. Засмотрелась, залюбовалась ими Ясна и даже не сразу увидела, как бежит по щеке овинника небольшая прозрачная капелька. Скользнула вниз и скрылась в светлой бороде, спряталась.

Ничего не стал отвечать Ясне овинник. Посмотрел только на неё внимательно, улыбнулся печально и исчез, словно и не появлялся никогда. Только вихрь взметнулся перед девушкой да запахло духом пшеничным, соломенным.

Не выдержала Ясна. Бросилась следом за вихрем, только куда бежать, не ведает. Пометалась по сторонам, позвала тихонько, а потом вдруг остановилась, подняла свои глаза медовые к вечернему небу, к частым звёздам и рассмеялась. Услышал бы кто этот смех – испугался. Странно прозвучал он. Только не было кругом никого. Да и сама Ясна скоро пропала. Понесли её резвые ноги за деревню, туда, где за огородами стояли тёмные овины.

Тяжело было бежать в густых сумерках, то и дело норовили поранить острые камни. Ни на что не обращала внимания Ясна, ничего не видела и видеть не хотела, кроме слезы на щеке, ничего не слышала, кроме голоса тихого, ласкового, поэтому и не убереглась. Налетела на угол бревенчатый, ударилась, упала наземь и замерла.

Так и лежала Ясна до утра. Потом пришли люди, увидели мёртвую девушку и диву дались: на светлом, ставшем вновь красивом лице виднелась еле приметная улыбка. А чуть в стороне плясал, вертелся малым волчком небольшой вихрь.

* * *

Хохотать не хотелось. Совершенно. Единственным желанием было придушить Овиныча, хотя я прекрасно понимал, что ничего у меня не выйдет: не успею я встать с лавки, как меня скрутят в бараний рог и выкинут за окошко. В лучшем случае. Понимал, но ничего не мог с собой поделать. Веко под левым глазом нервно дёргалось, руки чесались, горло перехватывало. Не знаю, у кого как, а у меня это верный признак того, что я злюсь. Нешуточно.

И злиться был повод. Вон он, повод этот, сидит за столом и ухмыляется. Только чему? Зачем? И ведь не первый раз так делает. С самого начала рассказа гуменник то и дело останавливался, зачем-то хмыкал в усы, усмехался и дёргал косматой головой. При этом он ещё успевал оглядывать всех слушателей, словно проверял, слушают его или нет? Убедившись, что слушают, да ещё со всем вниманием, снова фыркал и продолжал говорить дальше – быстро, резко, буднично, отчего лично мне хотелось заткнуть или уши, или самого рассказчика.

Одно время я всё-таки немного потерял над собой контроль и резко дёрнулся в сторону гуменника, но Домовой, мигом почуявший моё настроение, легонько стукнул меня по плечу, отбив и его, и желание связываться с Овинычем.

– Не надо, – тихо пробасил он мне в ухо, – не обращай внимания. Это он не со зла.

– Ага, – прошипел я в ответ, – манера такая.

– Да какая там «манера»! Жизнь у него такая, – вздохнул дед, отодвигаясь от моего уха. – Она тут у всех такая.

Я хотел было что-то спросить, но тут в сторонке послышался лёгкий шум. Все обернулись и увидели, что Димка, доселе мирно храпевший на все лады, наконец-то проснулся, принял сидячее положение и теперь пытался осмотреться и понять, где он находится.

– Доброе… э-э-э… доброй ночи! – выпалил я.