Закричала наверху неясыть, застонали вековые деревья, затрещали сучья. И вдруг стихло всё. Глянул парень, а перед ним – леший. Небольшого роста, лицо словно сажей вымазано, стоит под дубом, в кафтан кутается, будто холодно ему. А кафтан непростой, хитрый. С одной стороны греет мех пушистый, с другой – мох лесной.

– Чего пришёл? – спросил сурово, неласково.

– За помощью.

Нахмурился леший, глянул недобро:

– Говори, да только живо.

– Помоги вызволить человека из болота. Унесли её кикиморы ещё младенцем, у себя держали, за свою выдавали, тяжёлой работой мучили…

– Её?

Вздрогнул тут парень впервые. От того вздрогнул, что странным огнём полыхнули глаза лесного хозяина, страшная мука исказила тёмное лицо. Только не дал леший себя рассматривать. Опустил голову низко, произнёс глухо:

– Я-то тут при чём? Раз кикиморы утащили, с них и спрашивай.

Развернулся и хотел было прочь уйти, но только не вышло. Подскочил парень на месте, взвился раненым зверем, вслед кинулся, сгрёб чудной кафтан, на себя рванул. О том, что не быть ему живому после такого, и не подумал. Потом это дошло, когда швырнул его леший так, что парень чуть память не потерял.

– Это я ещё легонько. Чтобы вперёд думал.

Поднялся парень с земли, стёр с лица кровавую юшку, поклонился:

– За науку, лесной хозяин, спасибо. Ещё бы помог мне, научил, как девушку из неволи вызволить, из болота вытащить… Век бы был благодарен.

Склонил леший голову, застыл на месте. Словно думал о чём. Потом вдруг вздохнул негромко, запустил правую руку в свой кафтан, вытащил ниточку, а на ней – три бусины. Красная, синяя и жёлтая. Сидят себе рядком, подмигивают весело. Удивился парень такому, но виду не подал. Стоял себе тихонько и смотрел, как лесной хозяин нехитрым девичьим украшением любуется. И ведь не просто любуется… Вспоминает что-то.

– Хорошо, – вдруг сказал леший. – Помогу.

Спрятал бережно бусины, подошёл к орешине, провёл ногтем по стволу – отвалились две щепочки. Подобрал их, протянул парню.

– На, спрячь понадёжней. Не потеряй. Они утонуть не дадут, если вдруг провалишься. Вот, – лесной хозяин оторвал от меховой полы кусок кафтана, – вещь особая. На одном клочке – шерстинки всех зверей, что в лесу обитают. Их болотный народ на дух не переносит, за десять шагов чует и в разные стороны разбегается. Так что пригодится. Но главное – не это.

– Что?

Впились в парня лешачьи глаза, глядели долго, внимательно.

– Главное – не струсить, не отступиться, не убежать. Сможешь – тогда помогут тебе мои подарки, спасёшь девушку. Забоишься – там её оставить придётся.

Помолчал немного и добавил глухим голосом:

– А может, и сам там останешься.

Выслушал парень лешего, поклонился за науку до земли, рассовал подарки под одежду и двинулся быстрей назад, к болоту.

Как ни спешил, а всё равно ждать пришлось. Время к ночи двигалось. В темноте по болоту ходить – свою смерть искать. Не помогут и подарки лесного хозяина. Потужил парень, покусал губы до крови, но остался на лугу. Костёр разводить не стал, чтобы себя раньше времени не выдать. Сел на траву и принялся дожидаться рассвета. Глаз не смыкал, всё гадал, как же там, на болоте, красавица его. Что с ней? Жива ли? А как выбелило горизонт, вскочил, надвинул шапку и зашагал прямо в топь.

Только ступил на зыбкую твердь, зашуршали камыши, зашептала осока, забулькало под ногами. Озлилось гнилое болото на чужака, что без спросу пришёл, стало с дороги сбивать, мшистые кочки из-под ног убирать, ложной дорогой сманивать. Свернёшь на такую дорогу разок и сразу вниз уйдёшь, в жидкую грязь, на глубину неведомую. Засосёт жижа, залепит глаза, свяжет по рукам и ногам – не выбраться, не спастись. Но нет, идёт себе парень. На тропки-дорожки не глядит, свой путь выбирает, про щепочки, что от лешего получил, помнит крепко.

Притихло болото, задумалось. Тут и туман появился: раскинулся по низине от берега до самого леса, спрятал всё вокруг. Ни зги не видно. Вдруг то тут, то там огоньки замигали – небольшие, неяркие. Вспыхнут, подрожат над топью и погаснут, словно дорогу подсказывают, за собой зовут. Не растерялся парень, не стал болотным огням верить и с прежнего пути сворачивать. Дальше пошёл.

Не успел сделать и тридцати шагов, как раздался вокруг страшный шум, накинулись кикиморы: кричат, зубами щёлкают, тянут свои кривые руки – выдрать волосы, выколоть глаза. Но парень и тут не сплоховал, выхватил из-за пазухи лоскут лешачьего кафтана, зажал в кулаке и в толпу кикимор сунул: «Нате вам!» Запищал тут болотный народ, забегал вокруг, друг к дружке жмётся, не поймёт, откуда духом самого́ хозяина леса потянуло.

Пока суетились да понять пытались, пробрался парень почти на самую середину Горелого болота. Тут рассеялся туман, расступились камыши, и увидел парень девушку. Лежала его красавица вся в синяках от толчков да щипков, болотной травой опутанная, поникшая, будто уже и с белым светом распрощаться успела. Но как только шагнул к ней пастух, вздрогнула, ожила:

– Знала я, что придёшь, не оставишь здесь.