Схватил своей рукой девичье запястье и только притянул к себе, как завыло болото, вздыбились кочки. Оглянулись парень с девушкой – прямо на них со всех сторон летели, почти не касаясь тонкими кривыми ногами топкой земли, кикиморы. Глаза горят, зубы щёлкают, руки тянутся – поймать, вернуть, утащить! От такого зрелища разбежалось стадо бурёнок в разные стороны – не созвать, не собрать. Но о них парень и не думал. Одна была мысль, одно желание – защитить девушку, заслонить собой от костлявых чудищ.

Не получилось. Закружились, заплясали болотные страшилища. Криком пугают, за одежду хватают, тащат за собой: «Утопить! Утопить!» И утопили бы обоих – и парня, и девушку – потому как не выпускал он её, держал крепко, да только не вышло. Помешала этому сама ясноглазая, вырвала свою руку из крепких рук пастуха, вывернулась ужом, сама к кикиморам бросилась – лишь бы только те от парня отстали да в топь не затащили.

А кикиморам только того и надо. Отбили девушку, схватили крепко и повели назад. Кричат от возмущения, шипят по-змеиному, глазами зыркают, острыми локтями толкают, скалятся. Все злятся. А Кирша – так больше всех.

– Ишь чего удумала! Не бывать тебе на берегу, не бежать тебе от нас! Здесь будешь век доживать да на нас работать!

– Не бывать этому! – крикнула девушка, да так громко, что опешил болотный народ, притих. – Я не ваша, не кикимора болотная! Утащили меня вы нечестно, удержали без закона и жалости! Так что не задержусь я здесь. Придёт, спасёт меня мой друг!

После этих слов заголосили кикиморы громче прежнего. Закричали без слов, взвыли тонкими голосами. Схватили девушку, повалили в жидкую грязь, опутали по рукам и ногам прочной травой. Связали крепко-накрепко, сели рядом, от злости скрипят, руками машут, кривляются:

– Никуда ты не уйдёшь! Посмей только шаг сделать!..

Как смогла, повернула девушка испачканное в грязи лицо, взглянула на корявые, худые лица кикимор и не смогла смолчать. Ответила смело:

– Посмею.

Опять поднялся вой. Совсем уже дурными голосами закричали кикиморы, хотели было уже утащить девушку в топь, да не успели. Вышла из камышей самая старая кикимора, подняла руку-палку, и вдруг стихли все, застыли. Ждут, что скажет.

Раздался тут противный скрип – заговорила старая кикимора:

– Нехорошо… Не дело топить подменыша. Мы её растили, силы на неё тратили, думали, что вырастет да останется здесь навечно. Работать, род наш болотный поправлять. Не вышло… Не понимает, неблагодарная, своего счастья, назад к людям тянется. Да только не бывать этому.

Старая кикимора подошла к девушке, склонилась. Мрачно блеснули маленькие глаза, хищно скривились узкие чёрные губы.

– Завтра, на заре, как только рассеется утренний туман, напою я тебя особым зельем, и станешь ты кикиморой. Можно было бы, конечно, и сейчас, да нет у меня подходящих трав. Собрать надо, истолочь да сварить как следует… Ох, сколько дел… Ну, да ради такого уж постараюсь…

Поохала, поскрипела старая кикимора и ушла травы искать. Остальные кикиморы потоптались на месте, пошушукались и разошлись. А что тут делать-то? Сидеть на одном месте скучно, сторожить беглянку – ни к чему. Куда она, связанная, денется? А дел на болоте невпроворот. Вспомнить бы только, с чего начать и за какую работу сначала приняться.

Парень бросился спасать ясноглазую. Кинулся бежать – да только не в топь болотную, а в лес, в чащу глухую. Знал по рассказам, что против нечистой силы только такая же сила выстоит, вот и спешил, бежал теперь к тому, кто сумеет помочь – к самому хозяину лесному. Можно было бы, конечно, и к домовому, вот только деревня далече леса, да и не захочет домовой покидать своё жильё.

Знать бы ещё, где искать лешего. Лес большой, места много. И не выходит хозяин к гостям навстречу, не приветствует, а если и показывается, то попробуй догадайся, что над тобой не птица вспорхнула, не тень промелькнула, а сам леший объявился. Затужил было парень, закручинился, но потом смекнул, вспомнил, как можно хозяина приманить и на беседу пригласить. Повеселел немного, кинулся искать в лесу место, где две тропинки сходятся. Полдня метался, высматривал, но отыскал. Сорвал с себя шапку, сел прямо на перекрестье и приготовился к встрече. Знал, что не терпит леший, когда на звериных тропах останавливаются, да ещё таких, что друг по другу идут. Сердится.

Долго ждать не пришлось. Зашумело в лесу, застучало, завыло. Сначала вдалеке, неясно, а потом всё ближе, всё страшнее. В другой раз, может, и испугался бы парень, ушёл бы подобру-поздорову с перекрёстка, но только не теперь. Повернулся на шум, крикнул громко:

– Здрав будь, лесной хозяин! Не шуми, не гони меня, а лучше выходи сам, как есть.