Хозяин? Память разом вернула весь кошмар, который пришлось пережить, но человек не испугался, не сжался в комок. Он знал, что нет больше лесного хозяина, не появится он больше на узкой тропе, не захохочет в кронах филином, не заревёт, желая напугать непрошенных гостей, диким зверем. Приструнить, придержать деревья у вспаханной земли тоже будет некому… Исчезнет под натиском леса деревенское поле, зарастёт – сначала сорной травой, а потом и молодыми деревами. Некуда станет бросать весной семена, нечего собирать под осень.

То ли от этих нерадостных мыслей, то ли от боли человек громко охнул, завозился на снегу, пробуя встать, оторваться от стылой земли. С третьей или четвёртой попытки получилось. Держась за еловые ветви, человек как мог выпрямился и ещё раз оглядел окрестности. Лес молчал. Притихший, напуганный, он высился безмолвной оградой, в свою очередь всматриваясь в небольшую фигурку у старой ели.

– Живите теперь как знаете, – вдруг произнёс человек деревьям. – Теперь вы сами себе хозяева. А я – домой.

Лес по-прежнему не проронил ни звука, по-прежнему молчал, только на этот раз в молчании этом человеку явно слышалось удивление.

– Домой, домой, – повторил он то ли себе, то ли деревьям.

Зачерпнув с раскидистой пушистой ветки снег, человек поднёс его к лицу и медленно, с каким-то особенным тщанием протёр тёмную от грязи и крови кожу. Схватил ещё одну холодную белую горсть, поднёс к глазам и держал её так, пока из-под пальцев не потекла, унося грязь, мутная вода. Стало немного лучше. Человек встряхнулся, попробовал стоять уже самостоятельно, без ели-помощницы, сделал пару шагов, поправил одёжу и вдруг застыл на месте.

И было от чего. Вместо привычного платья тело было закутано в кафтан. Да не простой. Одна половина мехом отделана, другая мхом подбита. Тот самый… Вздрогнул человек, словно от удара хорошего, прянул прочь, но потом опомнился, зарычал зверем, принялся стягивать с себя кафтан. Только куда там! Ненавистная одёжа словно прилипла к телу – ни стряхнуть, ни порвать. Долго бился человек, долго пытался избавиться от вещи. По земле катался, руки в кровь изодрал да только не смог. Не получилось из кафтана вывернуться. Пристала проклятая одёжа. Навсегда пристала. Навеки.

И закричал тогда человек. И такая была боль в этом крике, такая безысходность, что содрогнулись столетние деревья, разлетелись в разные стороны птицы, забились в тёмные норы звери. Спрятались в глухой чаще ветер и эхо – чтобы не слышать, не знать, не повторять. Но и без них крик дошёл до деревни. Вздрогнули, испуганно застыли на месте и стар и млад. Не ведали люди, что стряслось, не знали, как им быть, но на всякий случай укрылись в домах.

Только утром самые смелые смогли, наконец, выйти из своих домов – оглядеться, прислушаться. Всё было тихо. Приветливо, обещая скорую весну, светило солнце, дул лёгкий ветерок, тёмной стеной высился лес. Только вот деревья выглядели как-то иначе. Казалось, за ночь они ещё немного подросли и выпрямились, и теперь стояли, словно на празднике, – во всей красе, во всём величии.

– Уж не нас ли приветствуют? – произнесла одна женщина, с испуганной улыбкой поглядывая в сторону леса.

– Не нас, – седой как лунь старик степенно огладил длинную бороду, недовольно смерил взглядом говорившую молодку и внимательно оглядел лес. – Не нас. Не нужны мы лесу. Там что-то своё, новое… Знать бы только.

Рядом послышался тяжкий вздох. Старик медленно повернул белую голову и увидел, что здесь же, рядом с ним, стоит ещё одна женщина. Мать парня, который сгинул почти год назад. Поговорил с девушкой, пошутил что-то про лесного хозяина и пропал, как сквозь землю провалился. А сквозь землю ли? Седые косматые брови сошлись у тонкой переносицы. Проживший долгую, очень долгую жизнь старик чувствовал, что всё это – и пропавший парень, и странные крики, и перемены – не просто так. Знать бы ещё наверняка.

– Знать бы, – эхом повторила мать, оставшаяся без сына, – знать бы…

Старик молчал, вглядываясь не потерявшими зоркости глазами в тёмный лес, в высокие, без изъяна, деревья. Те же, в свою очередь, смотрели на собравшихся поодаль людей. Смотрели равнодушно, безразлично, потому что их занимало совсем другое. Намечались большие перемены, новые порядки, новая жизнь, всё в будущем обещало быть новым, а всё потому, что, лишившись прежнего хозяина, лес не остался сиротой. На смену прежнему лешему пришёл новый. И это была самая замечательная весть накануне весны…

* * *

…Перед глазами всё плыло. Небольшая, в несколько низких изб, деревенька, вертлявая речка подо льдом, высокие, прямые, как солдаты, деревья, ясное небо… Ясное… Воображение занесло меня неведомо куда, где безо всякого рассказа шла своим чередом жизнь, менялись времена года, складывались и тут же ломались судьбы. Да.

Из мира, увиденного в только что прозвучавшем рассказе, я вернулся с трудом. Лексей по-прежнему сидел на лавке, уставившись в одну точку, расположенную где-то сбоку от корзины с сушёными ягодами. Молчал. Нехорошо молчал. Тяжело. Меня так и подмывало добавить «надрывно», но я торопливо отмахнулся от филологической зауми.

– А что с девушкой-то сталось? С ясногла…