Закончить вопрос мне не позволили. И к счастью. Потому что уже при словах «с девушкой» Лексей резко повернулся, и я чуть не рухнул с лавки. Тоска. В глазах лешего стояли такая тоска, такая безнадёга, что я был готов не только свалиться на пол, но и сквозь землю провалиться. Не зная, что именно нужно говорить, я начал было приносить извинения и, видимо, намолол такую чушь, что взгляд Лексея из тоскливого стал злобным. Спас меня Домовой.
– Всё, Лексей, всё, хватит. Остынь, – тихо, но властно проговорил он, и я в очередной раз подивился его умению сглаживать углы. – Отболело.
– Отболело, – тихим эхом повторил леший, отворачиваясь от меня.
По голосу Лексея и особенно по тому, как он крутанулся на деревянной лавке, было видно, что ничего «отболевшего» нет и в помине, но спорить с Домовым он не стал.
– Вот такая сказка, – вдруг уронил молчавший доселе гуменник.
– Печальная, – согласился я.
– Жизненная, – поправил Домовой.
– И все сказки такие будут? – поинтересовался я, оглядывая собравшихся за столом.
– Почему все? – усмехнулся в густую бороду дед. – Разные есть. И грустные, и не очень. Даже с песнями есть. Правда, Весяна?
Молодая кикимора опустила глаза долу, вспыхнула, залилась ярким румянцем, затеребила перекинутую через плечо косу. Посидев так, в красивом молчаливом смущении, некоторое время, она склонила к плечу голову, оставила волосы в покое и запела.
Кикимора
Ай, да люли-люленьки,
Прилетали гуленьки.
Прилетали гуленьки
Не пшено клевати.
Ай, да люли-люленьки,
Хорошие гуленьки,
Хорошие гуленьки
Сели на полати.
Ай, да люли-люленьки,
Наше дитя гуленьки,
Наше дитя гуленьки
Принялись качати,
Песню напевати…
Во сне было хорошо. Спокойно, радостно. Тихий голос напевал песню, ласковые руки касались тела, тёплые губы щекотали кожу лёгкими поцелуями.
…Наше дитя гуленьки
Принялись качати,
Принялись качати,
Песню напевати…
Ещё снилось лицо. Ясное, светлое, красивое. Вот оно наклоняется, становится ближе, больше… Внимательно и ласково смотрят глаза. Синие? Зелёные? Карие? Какого они цвета? Наверное, всё-таки синие, как васильки в поле. Это же так красиво – синие цветы на зелёном ковре. Красные губы расплываются в улыбке, шепчут что-то, тихонько говорят, зовут…
– Хорош спать!!!
Резкий визгливый окрик оборвал, прогнал сон, заставил вскочить с камышовой подстилки.
– Уже солнце давно взошло, а ты всё дрыхнешь! Не стыдно?
Молоденькая, пятнадцатой весны девушка смутилась и молча опустила глаза. Объяснять что-либо Кирше было бесполезно. Не станет она слушать. Сразу заверещит тонким голосом, замашет костлявыми руками и будет так кричать до тех пор, пока не охрипнет. Весь день. И ещё кусочек вечера. Пока лягушки, справившись со своими хлопотами, не высунут свои головы из воды и не начнут петь.
– Что стоишь? Что смотришь? Дел полно, а ты стоишь! А ну-ка, камыша наломай, мха натаскай, кислицы принеси, киселя навари. И живенько! Провозишься весь день – пеняй на себя!
Тёмные глазки Кирши злобно сверкнули. Вот же наказание с этой конопатой! Только и умеет, что дрыхнуть до полудня да по берегу шататься. Про работу и думушки нет! Другие уже до рассвета все дела справят да в топь отправятся – полуденный зной пережидать, а эта только до работы доберётся да до вечера делать возьмётся!
– Глаза б мои не смотрели! Тьфу! – Кирша резко отвернулась и, далеко выбрасывая худые длинные ноги, зашагала прочь по болоту, чтобы только не видеть, как конопатая моргает своими глазищами, словно пытается сообразить, что от неё хотят.
– Кирша, ты чего? – зашуршали камыши, и через мгновение возникла ещё одна худая фигура.
– Как будто не знаешь чего, – проворчала Кирша. – Опять эта девка ленится. Ну, никакого толку нет!
– И не будет, – прозвучало в ответ, – как будто ты сама не знаешь!
– Знаю, – Кирша досадливо отмахнулась длинной рукой, – знаю! Только всё равно злость берёт.
– Да тут пожалеть бы…
– Гм, – Кирша задумалась, почесала тонким пальцем длинный нос и села прямо в воду. Латаный, не пойми какого цвета сарафан моментально намок, потемнел, но Кирша не обратила на одёжу никакого внимания, все мысли были заняты другим.
– Пожалеть? – наконец произнесла она, подскакивая на месте и отряхивая от болотной жижи то одну ногу, то другую. – Ну, точно, пожалеть! А как иначе? Белая, толстая, конопатая, глазастая… уродина уродиной. Да ещё и работать не умеет. Придётся пожалеть.
Безгубый рот расплылся в улыбке, серое лицо собралось морщинами. Кирша была довольна. «Что мы, звери какие? Конечно, надо жалеть тех, кто хуже», – думала она, приплясывая на месте. Потом вдруг остановилась и принялась соображать, как именно следует жалеть. По всему выходило, что плясать не годилось. Думала-думала, крутила головой, крутила, пока не вспомнила. Когда жалко, плакать надо!
Гордая собой, что так быстро смекнула, как правильно себя вести, Кирша набрала побольше воздуха в грудь и через миг разразилась громкими рыданиями.
– Ты чего? – опять зашуршали камыши.