– Он не спит,– задумчиво произнесла Иктоми.

Она стояла за толстой бронированной дверью, перед которой вились клубы седого тумана. Джо Кассиле, хмурый и злой, раздраженно заметил:

– При всем уважении, это невозможно, мэм. Все датчики показывают обратное. Он в фазе глубокого сна. Вы же сами опутывали его паутиной, мэм.

– Да, да,– сказала она и поморщилась.– Я все знаю. Не старайтесь, Джо. Все равно я владею информацией больше, чем ваши бесполезные приборы. Он не спит, я уверена.

И она постучала ногтем по стеклу, вглядываясь в маленькое окошко. Затем посмотрела на Джо, и от одного только взгляда он сжался.

– Отоприте камеру.

– Что? Но, мэм. Вы же сами категорически запретили…

– Отоприте,– мягко сказала она.– Я здесь главная. Я решаю, что делать, а что нет, и если я сказала – отоприте, вы должны слушаться. Или вы думаете, не найду более сговорчивую и сообразительную замену?

– Я так не считаю,– холодно ответил Джо и поднес рацию к губам.– Уокер, прием. Откройте запоры камеры 16В. Прием.

В рации послышался треск, затем – неуверенное молчание. После Уокер ответил:

– Запоры на 16В открываем, прием.

– Принято. Конец связи.

Глубоко в толще механизма щелкнули и застонали могучие запоры. Из-под двери холонуло дымом и густым туманом, которым сразу заволокло весь коридор. Джо Кассиле и Кайл Нортон, еще один из наемников, взялись за оружие, но Иктоми не выглядела даже малость сомневающейся. Она повела рукой, и тяжелая дверь с громким гулом медленно, дюйм за дюймом, начала открываться.

Иктоми шагнула туда, в туман и морозящую сырость, и провела обеими руками от подбородка до затылка, словно умываясь холодом и влагой и стирая с себя одно лицо, чтобы надеть другое, словно маску.

Здесь, внутри камеры-колодца, пахло грозой и озоном. Под ногами была вода: она обтекала и стены, подобно водопаду, бегущему вспять, нарушая все законы физики. Капли ее серебрились в воздухе, повисая, точно роса, на множестве нитей из паутины, которая была натянута высоко над головой пленника. Сам же пленник был подвешен за алые нити по рукам и ногам и безвольно уронил подбородок на грудь. Под мраком его капюшона не было видно лица. Смуглое, в мертвенный серый цвет, могучее тело было испещрено множеством серповидных странных шрамов, которые обнажала рваная накидка. Он глубоко спал, и казалось, сна его не могло нарушить ничто. Но она тихо позвала:

– Шорох.

Сначала ничего не произошло. Она шла по воде, вымочив обувь и брюки. Теперь вместо черных гладких волос у нее были волосы темно-русые и длинные, забранные в растрепавшуюся косу. Вместо холеного узкого лица с тонкими чертами – лицо более круглое, с курносым носом, грустно опущенными уголками губ, печальными зелеными глазами, цветом как болотная топь – с желтыми точками у самых зрачков.

– Шорох,– прошептала она.– Я тебя нашла.

И голос ее переменился тоже. Теперь не такой властный, не такой низкий, не такой глубокий. Она встала возле пленника, стиснув руки на груди,– маленькая и тонкая против него – и умоляюще позвала снова:

– Шорох, это я! Ну что же ты, проснись! Ведь ты никогда не спишь!

В тумане медленно зажглась одна красная точка. Затем вторая, третья… скоро их горело уже много, и точки эти, расплывшись в узкие щели, оказались глазами, открывшимися по всему телу узника. А затем дрогнула его голова. Он медленно, с огромным усилием, поднял ее с груди, и в глубине капюшона прорезалось шесть алых глаз.

Иктоми протянула к нему руки и улыбнулась, когда он подался навстречу ей. Нити крепко держали его, хотя казались такими тонкими и ненадежными, но они были созданы ей самой, великой ткачихой мироздания, богиней-пауком, и они способны удержать еще более опасных врагов, нежели он. Когда-то они были серебряными, но теперь, когда Повелитель Кошмаров напитал ее своей энергией, они стали алыми, под стать цвету его мира.

Мира сновидческого, где он веками черпал колоссальную силу.

Рация в руках у Джо Кассиле затрещала, и за толстыми стенами в радиорубке и в пункте управления шкалы каждого прибора – работал он или нет – взлетели до максимума. В коридорах включились громкоговорители, и Иктоми услышала громкий скрип и помехи.

– Соня-сон-сон-сон,– прошептали десятки голосов там, в электроприборах, в белом шуме, точно призрачное эхо.– Ты пришла-пришла-пришла… Наконец-то. Освободи меня.

– Я не могу,– печально сказала Иктоми.– То, что ты сделал в Овхаре, навредило мне, Шорох. Ты выпустил свою силу, и все возле скалы поглотили твои кошмары.

– Нет. Нет. Не говори так. Я пытался освободить тебя. Освободить нас. Я долго спал, но затем нашел способ проснуться и почувствовал тебя снова. Тогда я перенес тебя сюда…

– Этого не нужно было делать.– Она покачала головой.– Чем глубже ты будешь спать, тем быстрее мы выберемся отсюда. Она обещала, Шорох.

– Ей нельзя верить.