Треверс нынче остался дома: он отработал две тяжелых бессонных смены и теперь с чистой совестью храпел у себя в спальне. Вакхтерон приближался к ней, держа наготове нож. Он слышал храп Треверса и тихое дыхание его жены. Она спала рядом, в той же кровати. Все, чего хотел бы Вакхтерон,– не разбудить ее.

Он не желал устраивать кровавую баню. Точно не здесь. Ведь тогда поднимется шум и проснется ребенок, а это значило только одно: он подставится, потому что не станет его трогать.

Он скользнул в спальню дома номер двадцать восемь по Ист-Авеню, и его отражение мелькнуло в напольном зеркале возле двери. В нем Вакхтерон едва ли казался человеком: так, ночной тенью.

Желание взглянуть в глаза Треверса, который подохнет, как последняя тварь, от его ножа, было велико. Вакхтерон подошел к кровати и уронил длинную тень на полицейского, который спал в нательной белой майке и клетчатых синих боксерах, уронив одну руку на подушку возле головы, а другую свесив с кровати. Его жена, свернувшись в клубочек на боку, была полностью накрыта одеялом. Вакхтерон видел лишь ее золотистые волосы, разметавшиеся по половине кровати, по светлой простыни.

«Я хочу, но не могу рисковать Лесли».

Это решило все. Не мешкая, Вакхтерон примерился и ударил Треверса ножом в грудь. Тот открыл глаза и дернулся, хотел вскрикнуть – однако убийца крепко зажал ему рот рукой в перчатке и держал столько, сколько ублюдок подыхал, и так сильно, что тот оказался неподвижен. Вакхтерон вынул нож и ударил второй раз, теперь уже – в самое сердце. Впрочем, времени на это потребовалось мало. Треверс, закатив глаза, умер почти мгновенно, едва ли агонизируя. Он прекратил дышать и совсем замер. Глаза его остались открыты, в темноте ярко белели белки.

– Он мертв?– Вакхтерон услышал тихий вопрос и медленно обернулся к жене Треверса.

В теле его напряглась и закаменела каждая мышца. Он смотрел на женщину, которая только притворялась до этого спящей, а теперь глядела на него в ответ. На ее усталом, печальном лице отразилась неясная ему мука.

– Да,– глухо ответил он и сжал рукоять ножа.

Она медленно села в постели, подвинувшись на локтях выше, на подушку, и, поглядев в пустоту, долго, долго молчала. Возможно, ждала, что убийца сделает дальше. Возможно, оцепенела от ужаса.

Лунный свет выкупал ее волосы в серебре, и теперь они казались седыми, а лицо – осунувшимся. Вакхтерон заметил, руки ее дрожали на покрывале. А потом увидел на тонких губах расползшуюся улыбку.

– Это хорошо,– прошептала она.– Это очень хорошо.

Он склонил голову к плечу и прищурился под маской, наблюдая за ней. И она, откинув одеяло, лишь показала ему свое тело, мраморное от синяков. Больше ему не нужно было никаких слов.

Он подошел к окну, открыл раму и хотел уже выскользнуть наружу.

– Мой сон был очень крепким сегодня,– неожиданно сказала женщина в постели с мертвецом.

Он обернулся напоследок и увидел на ее щеке дорожку от набежавшей слезы. Что-то стиснуло его сердце, что-то сжало его, и он вспомнил мальчика в соседней комнате и подумал, что кроется под его одеялом. Вернувшись к постели, он присел на корточки, так что они – ее бледное лицо и его залитое кровью ложное лицо – оказались на одном уровне и заглянули друг другу в глаза. Он поднял руку, осторожно вытер большим пальцем ее слезу и провел ею след по собственной щеке.

Он знал: она все поняла.

– Пожалуйста,– тихо ответил он.

Подумав, он вышел из комнаты, вылез через окно прачечной на втором этаже, плотно закрыл его и стукнул в раму ножом, чтобы щеколда упала в паз. А затем, спрыгнув в высокие кусты растущей под окнами сирени, он выбрался задними дворами подальше от той улицы и, спрятав маску в рюкзак, вернулся к себе в трейлер никем не замеченным.

Там, хорошенько искупавшись, он уснул почти сразу, и впервые за долгое время ему не снилось совершенно ничего.

Глава четвертая

Милосердие

Этой ночью полицейский Джастин Треверс тридцати восьми лет был убит у себя дома, в собственной постели. Жена нашла его заколотым двумя ударами: первый пришелся возле сердца, второй – прямо в него. Кровь уже свернулась на его майке, но ночью, наверное, она натекла на простынь, и Сабина Треверс сразу позвонила копам, когда увидела мужа мертвым.

* * *

– Тот, кто это сделал, явно прикончил Палмера и всех тех людей полгода назад,– так сказал Бен Мейхью и покачал головой.– Это он, все тот же урод. Никуда не делся, только затаился – и все. А мы посадили на иглу в камере смертников не того.

– Все могут ошибиться,– коротко сказал Хуп, высокий детина с короткой стрижкой и кротким взглядом.

У себя в кабинете он постукивал кончиком карандаша по столу, даже не глядя на Карла Хупа, который принес эту дурную весть. В полицейском участке уже все и так знали о кошмарном убийстве еще одного копа. Хупу удалось кое-как намекнуть остальным, чтобы они не распускали языки и держали все при себе – как-никак, городу не нужна была паника.