Его он находил гармоничным и красивым, хотя канонически красивым оно не было, и даже более того – было в нем что-то нетипичное для современных красавиц: очарование было в каждой черте; то ли в этих густых темных бровях, то ли в небольших карих глазах или в манящих, но не слишком пышных губах, притом что одна половинка верхней губы была едва заметно выше другой, отчего казалось, что Лесли всегда слегка криво улыбается. Он любил эту потаенную улыбку и теплый взгляд. Он любил маленький шрамик возле носа, он любил едва заметный пушок, покрывающий ее подбородок и щеки. Если касаться его губами, можно подумать, что ее кожа бархатная. Его зачаровал мягкий овал ее лица и волевая ямочка на подбородке. Он любил ее короткие темные ресницы, бросавшие прямые стрельчатые тени на эти бархатные румяные щеки. Он был готов целую вечность любоваться ее милым профилем. Она определенно не была красавицей в обычном понимании этого слова, но забыть ее Вакхтерон не смог бы никогда.

Он готов был забыть самого себя, но только не ее.

Наконец, поцеловав ее, он почувствовал прикосновение к своей груди и услышал слабый, но полный приятной неги стон. Отстранившись, он накрыл Лесли одеялом и шепнул:

– Спи. Спи, моя любимая, спи. Все будет хорошо.

Иначе он и обещать не мог. Все действительно будет хорошо и даже лучше. Ведь этой ночью, он знал, с Честером Николсом, меценатом и владельцем некоторой недвижимости в Скарборо и Бангоре, человеком, благодаря чьему влиянию и деньгам происходило столько беспредела и который легко карал одной рукой тех, кто этого не заслуживал, и одаривал тех, по ком плакало правосудие, кое-что произойдет.

* * *

Люди, которых наняли для охраны очень влиятельного человека в Скарборо, не совсем понимали, чего он опасался. Их было шестеро, и каждый из них обладал внушительным послужным списком. Горячие точки, успешная армейская карьера, работа наемниками. Наемниками же они были и теперь, и каждый задавался вопросом, за что им отстегнули неплохие деньги. Чтобы засесть в лесу Пискатаки неподалеку от особняка некоего Мистера Большой Шишки по фамилии Николс, который обмочил штанишки, решив, что на него тут кто-то охотится?

Вакхтерон прекрасно знал, что прежде он будет охотиться на них, потому они стояли между ним и Николсом, чего делать не следовало.

У этих ребят была отличная экипировка, новое оборудование и посему – море уверенности. Они выполняли свою работу; они не хотели проблем, и ему было их жаль, но, как в армии, он полагал, что это просто враги. Запланированные потери, которых не следовало ни любить, ни ненавидеть.

Устроившись не так далеко от одного из них, притаившегося в засаде с охотничьей винтовкой, он достал «М-21», которую оснастил оптическим прицелом: такие как он с усмешкой звали ее винтовкой для охоты на оленей. Собственно, то, чем он занимался теперь, от охоты на оленей не сильно отличалось.

Он притаился среди высокого орешника, которого в лесу Пискатаки росло в избытке, и, внимательно вглядываясь в покрытое балаклавой лицо снайпера, подумал. Интересно, какими цифрами Николс оценил свою жизнь и его, Вакхтерона, работу?

Выстрел был чистым, человек упал с пулей во лбу и уже был неподвижен. Вакхтерон, снявшись с места, прикрыл ветками винтовку и запомнил место, где оставил ее. Он знал, пятеро оставшихся в живых скоро хватятся своего стрелка, и хотя выстрел был произведен с глушителем, все равно его услышали.

Он прокрался с северной стороны, идя по ветру, так, словно охотился на обычную дичь. Он не суетился и был очень спокоен: лес Пискатаки он знал как свои пять пальцев и, притаившись среди деревьев, легко прикончил второго, перебив ему томагавком шею, а добил, уже размозжив им же череп.

При наемнике была рация, и Вакхтерону стало очень приятно услышать, как все всполошились там, у себя на местах. Он быстро выследил третьего и убил его так же, как товарища, вонзив острый «шип» по другую сторону черного томагавка прямо в основание черепа. Он вынул оружие, и кровь брызнула на сухой мох. Вакхтерон хладнокровно подумал, что осталось только двое.

По сути своей, это похоже на считалочку, только страшную.

Он подумал также, не служил ли когда-то с этими людьми, и понадеялся, что нет.

* * *

Честеру было семьдесят два года, и он искренно полагал, что за всю свою жизнь не сделал ничего достаточно плохого, чтобы маяться бессонницей из-за угрызений совести. Вовсе нет.

Он считал, жизнь дает нам столько возможностей, что упускать любую из них будет грешно, и если он пройдется по чьим-то головам, чтобы на свою надеть венец,– что ж, справедливости на свете нет. Мы живем по закону сильнейшего, а сильные пожирают слабых, и угрызения совести его никогда не терзали.

А потому в ту ночь он испытывал нечто сродни страху перед неизвестностью: новое для себя чувство, от которого прежде был защищен теми, кто на него работал, и еще больше – деньгами.

Честер не знал, как это назвать поточнее, притом таким образом, чтобы это не унижало его достоинство – достоинство богатого и значительного человека, который обладал некоторой степенью власти и ни в чем не нуждался, но исчерпывающе объясняло всю силу странного волнения, охватившего его.

Он не хотел себе признаться в том, что просто до дрожи боялся конкретное существо.