Больше тему мы не поднимали, но я поняла. Все время, как мы отсутствовали в мире Иктоми, ни одна живая душа не знала, что нас не было в этой реальности. Стоило вернуться, как все забыли о нашей пропаже и твердо уверились в том, что попросту встречались с нами пореже в эти несколько месяцев. Понимать это было так же жутко, как и неприятный факт: мы пропали с осени, с того самого дня, как поженились.

Я запахнула больничный халат на груди поверх пижамы и вышла из своей палаты. Вик лежал всего двумя дальше. Возле него хозяйничала симпатичная пухленькая медсестра. Она убирала капельницу, когда я тихонько приоткрыла дверь и заглянула внутрь.

– Нет-нет, мистер и мистер Каллиген, к мистеру Крейну больше нел…– громко начала медсестра и тут же расслабилась: – А, это вы. Проходите.

Я улыбнулась. Адама и Теодора наверняка выперли из палаты силой. Любопытно, сделал ли это сам Вик? Он лежал на больничной койке, прикрытый пледом, в такой же, как у меня, дурацкой голубой пижаме. Он расплылся в широкой улыбке, отчего и без того не слишком большие глаза под тяжелыми веками сделались щелочками, и распахнул руки для объятий. Пижама была расстегнута на груди на две пуговицы, под ней белела тугая повязка. Перевязаны были его руки и лоб.

– Ну что, наконец-то соизволила прийти?– ехидно спросил он.

– Думала, нужен мне покалеченный муж-индеец или, пока не поздно, нового выбрать,– в тон ему небрежно сказала я.

Вик фыркнул от смеха. Мы подождали, когда медсестра закончит свои дела в палате, и наконец остались одни.

В окнах было пасмурно и хмуро: снег укутывал землю, но не тот, что в мире Иктоми, а самый настоящий – холодный и пушистый, кружащий ледяными мухами в кристально прозрачном небе. Я присела к Вику на краешек постели и погладила его по щеке. Его взгляд казался старше прежнего. А глаза были темными и свинцово-серыми, как громадье снежных туч за окном. Он улыбнулся мне. Улыбки дороже я не знала, так что от сердца отлегло – когда человек улыбается, значит, он очень хочет жить и выздоравливать. Потом мы крепко обнялись.

– Не говори ничего,– у него дрогнул голос.– Плакать мне как-то не к лицу.

Я зловеще расхохоталась, понимая, что слезы уже подступили к горлу, и выдавила:

– Рыдай, Шикоба.

Он коротко всхлипнул. Может, рассмеялся, может, нет. Я не смотрела. Зарылась носом в его волосы, поглаживая по плечам, и почувствовала, как он ласково баюкает меня в ответ. Меня прорвало, как плотину. Я расплакалась. Слезы текли с подбородка ему за шиворот больничной рубашки. Мы не думали, что так сентиментально разрыдаемся, едва обнявшись, и я хотела было пошутить насчет этого, когда поняла – мой несгибаемый Виктор Крейн действительно плачет. Горько, безнадежно и взахлеб.

– Что ты, Вик…– Я растерялась и дрожащими руками погладила его по волосам.

– Он оттуда не выбрался. И Соня не выбралась. И все они. И все они…

Мне потребовалась пара секунд, чтобы понять, о ком он говорит, но затем все встало на свои места. Он говорил о тех, кто спас нас… Но еще полынно-горько он говорил о своем отце. Я хотела выдавить: о боже, мне так жаль! Хотела сказать что-то, что утешило бы его. Но вместо этого только обняла крепче, скомкала его пижаму и заплакала так же жалко и устало, пряча лицо на плече того, кто и сам хотел сочувствия.

Кит Крейн.

Я вспомнила его улыбку, глаза и волосы. Как же сильно он оказался похож на Вика. И как часто я буду вспоминать его изрезанное глубокими морщинами волевое лицо, зная, что однажды мой муж тоже станет таким. Но кроме Кита я вспомнила еще тех, кто не сумел спастись. Вик оплакивал отца, пряча лицо у меня на плече и всхлипывая в него, совсем как мальчишка. Я гладила его по затылку, стараясь обогреть и пожалеть.

Как незаметно он стал на год старше. Я поцеловала его в висок и привлекла подбородком себе на грудь. Он не выдавил ни слова и не напомнил, что Кит обещал вернуться. Он не спросил, «за что», но понимал: больше не сможет воскреснуть ни один из погибших, как это чудом случалось в том мире, где мы привыкли не жить, а существовать отдельно друг от друга. И увидев отца, которого мечтал узнать всю жизнь, вынужден был потерять его, теперь уже навсегда.

Крепко стиснув мужа в объятиях, я не выпускала его, пока он не отстранился сам. Он был спокоен. Только в глазах оставалась непереносимая тоска, и я пообещала себе стереть ее во что бы то ни стало.

– Больше никакого горя,– твердо сказал он и поднял мое лицо за подбородок.– Больше ничьих смертей.

Уговаривал ли себя? Пытался ли забыть, как на его языке звучит слово «месть»? Напился ли он чужой крови?

– Больше – нет,– эхом откликнулась я и наконец прикоснулась своими губами к его.

Тихий поцелуй, тихое утро. Я давно не чувствовала этого дыхания – будто бы горячечного – на своей коже. Давно не проваливалась в счастливую пустоту, беззаботную, разрывающую от внутренней печали – и прекрасную. За окном падал снег. Это был мой последний день в больнице и первый из череды тех, когда я навещала мужа, пока однажды не выписали и его.

В день своей выписки я любезно предложила близнецам пожить у нас, пока они не купят билеты домой.

Адам согласился сразу.