– Эд,– Теодор вскинул брови и посмотрел на брата,– у нас завтра рейс в Техас. Я не смогу его отменить, понимаешь? Рашель очень меня ждет.

– Вот и поезжай к ней, раз ждет,– сказал Адам и хлопнул брата по плечу так, что тот поперхнулся пюре.– Она там с ума сходит, где так долго носит ее зануду-женишка.

– Но ты…

– А мы будем тут, вдвоем. С Адамом мне будет веселее, да, Эдди?– быстро перебила я Тео.

– Точно,– кивнул Адам и откинулся на спинку стула. На челюстях выступили желваки, когда он взглянул на брата фирменным взглядом «попробуй-останови-меня-сопляк».– Я же такой шутник и балагур, ну, вы меня знаете.

Теодор покачал головой. Он не собирался арканом тащить брата в Техас и уткнулся в свою тарелку. Его гладкие черные волосы, убранные в хвост, казались припорошенными серебром между прядей. За столом повисла тишина, но уже приятная, а потом Теодор бросил что-то близнецу на индейском языке, нам незнакомом. Адам мстительно прищурился. Процедил ответ, судя по тону – весьма дерзкий, отчего Теодор лишь расхохотался.

– Идиот,– бросил Адам, поставил на стол локоть и оперся о него виском. Черные волосы приподнялись, и на секунду стал виден его шрам: розовая узловатая корка ожога, прошедшая ото лба по правой скуле и тянущаяся по телу все ниже и ниже, под расстегнутую джинсовую рубашку на грудь. Она ветвилась розеткой молнии прямо над сердцем. Я тревожно посмотрела на шрам, но не сказала совсем ничего.

Вообще, многое изменилось после нашего возвращения из мира Иктоми, хотя на первый взгляд мне так не казалось.

Хэлен с мамой теперь жили вдвоем, и в моей старой комнате мама устроила себе кабинет – более большой и удобный, чем прежний. Хэлен с этого сентября посещала ту же старшую школу, где прежде училась я, и особенно преуспевала в точных науках. Я приехала к ним в гости в конце ноября, забрала кое-какие вещи и не почувствовала себя дома. То ли дело мой настоящий дом на Оук-Стрит, тринадцать. Там всегда пахнет лесом. Пусть дом и старый, но в нем было очень хорошо: я любила его всем сердцем. Увидеть его осенью, в обрамлении золотых деревьев, мне, к сожалению, не удалось. В декабре двор замело глубокими сугробами. Мы с Адамом успешно протоптали дорожку от ворот к террасе, и он обещал почистить снег в выходные. Пока только смахнул с козырька крыши снег и смел его с крыльца.

В один из дней я вернулась из полицейского участка, где снова подписывала кучу разных бумаг. От террасы, заливаясь радостным лаем, ко мне пулей подлетела Цейлон. С чужими она была сдержанной и даже суровой, а вот со своими отчаянно виляла хвостом, вываливала розовый влажный язык, норовя поцеловать то в щеки, то в руки, и с любовью прижималась широким черным лбом к коленям, счастливо жмурясь. Приласкав ее и взяв за ошейник, я бодро скомандовала:

– Домой, девочка! Бегом!

Цейлон гавкнула и пробежала по сугробу, отчего черная шерсть стала пятнисто-белой, и вприпрыжку помчалась на террасу. В доме громко играла музыка, но я не удивилась: значит, Адам вернулся из магазина и теперь готовит.

Он жил с нами, пока Вика не выпишут, и каждый день устраивал музыкальное шоу. Он врубил все что душе угодно: от классики кантри до «Нирваны» и инди-рока, мучая мой бедный слух. А недавно удумал шутки ради бегать за мной, облачившись в плед на манер индейского одеяла и завернув его на бедрах и плечах, и с серьезным видом целый день пел. Твердил, что по старой индейской традиции так признается в любви. Я смеялась до слез и просила признаваться немного потише, но Адаму было все равно. Я терпела: было ради чего. Он божественно готовил.

Открыв дверь ключом, я улыбнулась: из кухни пел Сэм Кук, «Принеси это в мой дом», да так громко, что голова тут же разболелась.

– Я дома!– крикнула ему, но вряд ли он услышал.

Я расшнуровала и сняла ботинки, бросила ключи на комод под зеркалом и прошла через общую комнату к кухне. В духовке что-то аппетитно подрумянивалось в заготовленной форме. Окна на кухне запотели от теплого пара с плиты.

Адам весело сжал мою руку в своей и притянул к себе. Он танцевал и сразу увлек в танец и меня. Одну руку положил себе на предплечье, другую крепко сжал в своей ладони. Мы легко закружились по кухне, то и дело посмеиваясь. Мы расходились в стороны и сходились снова, и, хотя Адам был очень весел, в его глазах я заметила странный влажный блеск.

Лилась музыка, и слова были теплыми и искристыми, как рождественский нераспакованный подарок:

Если ты когда-нибудь передумаешьПокидать меня, То верни мне, Верни свою нежную любовь, Принеси ее в мой дом[27]…

Пока Сэм Кук пел, он держался, улыбался, как обычно, и пытался сохранить на лице ту маску очаровательного весельчака, которому все нипочем, но взгляд говорил больше. Я не смела ничего произносить, только обняла его и прислонилась щекой к груди, крепко зажмурившись. А затем почувствовала, что Адам Каллиген положил голову мне на макушку, крепко обвил руками в ответ и заплакал.