Он полтора часа полета прикидывал, правда это или нет. Глупо загадывал: я буду вежлив с этой пожилой леди, моей соседкой,– и тогда Элис будет жива. Мне жарко, но я не буду пить, и тогда обязательно окажется, что она солгала про отравление. Дурацкие торги с собственными нервами продолжались, пока самолет не приземлился неподалеку от Саладо. Там осталось поймать попутку или взять сразу такси.

Такси стоило втридорога, особенно в декабре, почти под Рождество и, считай, в самые сугробы и заносы, но Адаму было уже настолько плевать, что он заскочил в машину и назвал адрес.

– По счетчику будет не меньше ста…– заикнулся таксист, с сомнением глядя на скуластого индейского парня.

Тот вдруг рыкнул так, что водитель подскочил на месте:

– Гони давай!..

Если бы он помнил дорогу или как ехал, нервно цепляясь за ручку автомобильной двери… но он не помнил ни черта. Индийский божок в позе терпения трепетал круглой золотой головой на приборной панели автомобиля. Адам смотрел туда как зачарованный и вдруг поймал себя на мысли, что молится, хотя набожным не был никогда. Вся его набожность заканчивалась где-то на пороге церкви, куда идти не хотелось: лучше бегать за яблоками в соседский сад или с мальчишками строить, может быть, плот, а может – типи…

Потом он вырос, из долговязого и нескладного оформился в мышцастого и поджарого, и девчонки, выпивка в баре после смены или подработка на ранчо стали куда более важными делами, чем возможность пройти к высоким деревянным воротам в Царство Божие. Но, очевидно, его туда вела петлистая дорожка.

Адам молился, смотрел на фигурку Будды, который качал ему головой в дешевом такси, и надеялся на чудо, хотя, приближаясь к Саладо, понимал, что чуда не будет. Оно не для таких как он.

Под кожей ломило кости. Он выбрался из машины, расплатился и взглянул на обычный бежевый дом с лужайкой под окнами, только сейчас она была засыпана снегом: один из десятка таких же типовых домов, где живут приличные, добропорядочные люди. В похожих домах не место девчонкам, которые имеют дело с кем-то вроде него. Она теперь для них мусор, живая или мертвая, но скорее всего – второе, потому что дверь была украшена венком с черной лентой.

Адам прошел по дорожке к забору и перемахнул через него, не потрудившись дойти до дверцы. Снег скрипел под подошвами. Он взбежал по ступенькам на террасу и занес кулак, чтобы постучаться… но заметил, что дом открыт и ему на носы ботинок падают полоски света изнутри.

Адам толкнул дверь костяшками пальцев и вошел.

Под ногами скрипнули половицы, яркий свет заставил прищуриться. Было уже три часа. В большой гостиной убрали все украшения к Рождеству, хотя баптисты и так отмечали его очень скромно.

Там, на специальной подставке, стоял лакированный гроб темного дерева с букетом белых хризантем в ногах.

Те, кто пришел почтить память Элис Талбот, клали в гроб по белому цветку, но таких нашлось мало – если судить по количеству белого на алой подушечке.

Адам видел еще из маленькой прихожей все, чего видеть бы не хотел: гроб, подушку, алую ткань, белые цветы, зажженные две свечи в голове покойницы, а также ее фотографию, перетянутую черной лентой. Все, но не саму Элис, которая лежала в темной глубине. У него пересохло во рту, но казалось, что похороны эти – чистой воды фарс и обман.

Она не могла, не могла умереть!

Все гости – ну, или почти все – были из их церкви. Каждый знал, что Элис Талбот забеременела от патлатого индейца Каллигена, который слинял сначала в Оклахому, потом в Небраску, а затем в Эль-Пасо, и все он кем-то там якобы работал и пудрил девчонке мозги, потому что один к одному был красным, пинто[24], бездельником. Такие как он, думали они, спивались или скуривались в нищете в своих лачугах, отстроенных на земле резервации. Нет и речи насчет праведности. Он праведным быть не может по определению, он им не духовный брат, он не идет за их лидером, он не верит в то, во что верят они, и не уважает их образ жизни. Не их он масти человек. И никогда им не будет.

Когда Каллиген явился на похороны, эффект был такой, как если бы в курятник забрался лис. Или дьявол зашел в приход через главные двери.

Люди молча расступились перед ним, потому что он был просто страшен. С перекошенным лицом – он еще не знал, что это от боли, потому что раньше ничего такого не чувствовал,– прошел вперед; кто-то замешкался убраться с его дороги, и он ударил человека плечом.

В голове звучало, что это все ложь. Элис не может быть мертва. Все давали ему пройти, но тут поперек встал один из ее братьев, здоровенный детина, пусть еще и совсем молодой, но куда более крупный, чем сам Адам, и такой же рослый.

– Эй, остынь,– сказал он и выставил руку вперед так, что Адам невольно ткнулся в нее грудью.– Ты кое-что попутал, друг. Дверь на выход – позади.

– Можешь до нее прогуляться,– глухо бормотнул Адам.

Шагнул еще, но парень так и не отступал.