И Виктор думал: это все неправда, она меня не бросала. Ее заставили. Так было нужно. Причина не важна – к черту причину! Я сбежал от Адсилы и больше туда не вернусь. Он предвкушал, как удивится мама, что сын примчался домой. Он думал, она заплачет и распахнет для него объятия. Так она никогда не делала раньше, но обязательно сделает сейчас.

Задыхаясь, Вик протаранил костлявые и острые кусты орешника, с колотящимся сердцем наблюдая за тем, как за кронами старых вязов и темнеющего леса на окраине Скарборо показалась крыша его дома. Сердце заколотилось. Он криво улыбнулся и вылетел к забору.

В желудке все дрожало, его скручивало от волнения. Отросшие по плечи волосы выбились из резинки, и Вик, жадно глотая холодный воздух ртом, искал глазами маму. Ее старая машина у гаража, значит, она дома. Возле дорожки стояла еще одна машина. Чужая машина. Вик даже не взглянул на нее. Вспыхнула слабая надежда, когда он заметил огонек лампы на террасе. И закусив губу, Вик увидел, как она выворачивает из-за угла в теплом черном пальто, а плечи окутаны ее любимым алым шарфом. Он хотел крикнуть громко, во все горло – мам, я здесь!– но крик застрял в глотке, и он скривился с открытым ртом, потому что мама была не одна, и она улыбалась.

Она держала под руку высокого белого мужчину, брюнета с породистым волевым лицом. Он был тоже в пальто до колен, как и она, и носил костюм под ним. Оба тихо общались и смотрели либо вперед себя, либо друг на друга. И в их узком поле зрения не было места щуплому смуглому мальчишке с взлохмаченными волосами.

Селена усадила мужчину в дорогую машину и склонилась над ним, поцеловав в губы. Темные волосы упали стеной между ними и остальным миром, но Вик видел, что ни с кем другим мать не была так нежна. А когда машина тронулась, водитель гудком шугнул прочь с дороги зазевавшегося пацана. Вик отскочил, споткнулся и плюхнулся на задницу, изумленно перевел взгляд с машины и безразличного мужчины в ней на мать. И затем встретился с ней глазами, а она наконец увидела его.

Глаза у нее потемнели, щеки залил густой румянец. Резко развернувшись на каблуках, она бросилась в дом – так же отчаянно, как сын мчался к ней.

Вик не помнил, как ушел оттуда. Спотыкаясь, он брел, сжавшись и накинув на голову капюшон, чтобы окутать себя безопасным вакуумом, тишиной и мнимым теплом, будто оно выгонит стужу из его сердца. В горле нарывало слезами, но он не позволял себе расплакаться. Бровь и содранные ладони болели.

Виктор Крейн чувствовал себя самым жалким и потерянным мальчишкой в целом штате Мэн. Устало обнаружил, что порвал красивую куртку на боку так, что теперь там белел утеплитель.

Вик кое-как добрался до пляжа у озера, закованного в лед, и упал на топляк, обняв руками голову и опустив ее к коленям. Злые, очень злые слезы медленно заструились по лицу, закапали в песок, смешанный со снегом. Почему так? За что она его бросила?

Он не замечал, как день перевалил за половину, а кости заболели от сырого холода. Руки давно уже перестали чувствовать, он просто вцепился себе в капюшон и покачивался из стороны в сторону, стараясь пережить второе предательство и вторую острую боль, застрявшую под грудью, как опухоль, возле сердца.

Наконец услышал громкую ругань на индейском, доносившуюся с песчаной насыпи, и вниз на пляж быстро спустилась Адсила в своей неизменной коричневой шляпе и простом пальто.

Он думал, будет злиться и кричать за разбитое лицо, порванную куртку и побег из школы, но вообще-то она просто подняла его лицо за подбородок, тяжко вздохнула и погладила его по макушке.

Вместо всех возможных слов она устало взглянула на мальчика, которого не хотела воспитывать, но ей пришлось, и так уж вышло, что она чертовски привязалась к нему. И произнесла, когда он поднял на нее темно-серые, с голубыми холодными бликами у радужки глаза:

– Пойдем домой, Шикоба, сынок.

С тех пор и трех слов их жизнь как-то переменилась. Он потерял маму и получил ее в один страшный день. Вик был неглуп и понял очень быстро, что твой дом – там, где тебя любят. Он был благодарным. И умел любить в ответ, правда, уж очень сильно. Иногда это было неудобно тому, кого он так душил своей любовью, но ничего не попишешь – ее хватало с лихвой, потому что он всегда придерживал в себе запас для матери. Давал изо дня в день ей шанс, чтобы полюбить, так долго, что плевать ему было на все нанесенные раны.

Но затем Адсила стала ему матерью больше. Она воспитывала его так, как воспитывали ее предки, и что-то в Викторе нашло покой. Его мысли перекликались с мыслями тех поколений, что стояли за его плечами, и он понял: он не странный, он не глупый, он не нелюдимый бирюк – он просто другой. Такой как Том, и Рик, и Джонни, и Эдна, и Адсила – как все эти люди, которые жили с ними бок о бок и сгорели, сгорели заживо на его глазах. Он был дружен с теми, кто жил на земле Адсилы и отказался покидать ее. Маленький клочок в Скарборо, отделенный от остального племени, чтобы не утратить священную землю предков. И бабушка наущала: