Вторые преодолевают трудности, выжидая. Думают: что предначертано судьбой, того не миновать. Они не торопятся. Наблюдают. Это бывает полезным, если ожидание подобно засаде хищника,– но чаще всего оно вызвано нежеланием напрягаться и суетиться.

Вакхтерон никогда не ждал ни от кого подачек.

Сызмальства он, слабый и неухоженный, со сбитыми коленками и лохматой каштановой копной, постриженной весьма грубо неровной материнской рукой – всегда тощий из-за немалого роста мальчишка с чопорным именем Виктор уяснил: кто ничего не делает, тот всегда в пролете. Пожалуй, решил он тогда, эти люди достаточно умны или влиятельны, чтобы ничего не предпринимать, орудуя чужими руками, либо слишком ленивы и косны к собственной судьбе.

Два конца одной палки. И он оказался чертовски прав.

Он не мог позволить себе роскошь бездействия.

Когда мать оставила его с Адсилой, попросту выкинув из своей жизни, он долго думал, почему она так поступила. Что он сделал не так?

Он не мог разгадать эту тайну и приспосабливался к новой жизни. Адсила Каллаген долго была для него чужой. Он успевал по учебе, помогал по дому и хозяйству, спал на отдельной раскладушке за комодом, который Адсила отодвинула от стены и сделала своеобразную перегородку для мальчика, чтобы в небольшой комнате у него появился свой угол. Но Вику было этого мало. О нем начали заботиться, но это была не его мама.

Но Адсила старалась. Когда дома появлялось побольше денег, она запекала курицу в духовке, не ту безвкусную дрянь из вакуумного пакета с полуфабрикатом, какую делала мать.

Когда оказалось, что Вик вырос из теплой зимней куртки, так как Селена не потрудилась обновить его гардероб к холодам, Адсила вернулась из магазина с новой – и очень хорошего качества. Вик до сих пор ее помнил. Красная, очень красивая, с нашивкой «Аляска» на рукаве, с енотовым пушистым капюшоном и двумя заклепками на горле. Он снимал капюшон – и темные каштановые волосы падали на плечи и смешивались с огненно-красным цветом. Бабушка иногда гладила его по голове перед сном, и сквозь смуглые натруженные пальцы скользили гладкие мальчишеские пряди, обрезанные по скулы. Вик приехал к ней совсем коротко стриженным.

– Ты как не индеец,– говорила она и качала головой.– Мать совсем забыла, кто она… но ты помни, Шикоба. Помни, кто ты.

Он равнодушно слушал и не реагировал на второе имя, всегда казавшееся ему придурошной глупостью. Однако Адсила кормила его и он жил у нее, так что нагло сказать в лицо все, что вертелось на языке и в обиженном уме брошенного мальчика, он не мог.

Был колючий декабрь, с поземкой и ледяным ветром, когда он сбежал. В школе в тот день его жестоко побили, потому что били всегда – и у обидчиков было настроение сделать это. Ему посекли бровь острым углом школьного подноса из тяжелого пластика, и Вик обалдело стоял, глядя на компанию ребят двумя годами старше себя – совсем еще мелкий, пусть и высокий, нескладный, как подросший жеребенок. Парни ухмылялись. Они были из благополучных семей, все буквально этим кричало, так что таких как Вик привычно обламывали сразу, чтоб он рос уже запуганным перед ними. Совсем как в собачьей стае, они подсознательно чувствовали, что этот вырастет достаточно опасным, если его не сломать.

И они в первую очередь иронично сломали о него поднос.

Вик как одуревший выскочил из столовой, схватив куртку и рюкзак. С брови на глаз и щеку натекло много крови, он думал – что вообще сделал такого, чтобы так сильно получить, но сердце колотилось быстрее, чем мысли вспыхивали в голове. Он споткнулся и упал, пачкая куртку, джинсы и руки о слякотный снег и грязь, но тут же вскочил и побежал еще быстрее прочь. В ушах пульсировал смех его обидчиков: они радовались, что Вик покинул поле боя с таким позором. Его все очень достало. Он уже шесть месяцев жил у Адсилы и не видел мать. Наивно утешал себя мыслями, что это она, мерзкая старая индеанка, не дает им видеться. В глубине души Вик знал лучше всех, что это не так, но знать и верить – разные вещи. Перепрыгивая через живые изгороди и устремляясь по задворкам прочь от школы, он бежал что есть сил, поскальзываясь на обледенелом асфальте и забыв надеть шапку и застегнуть куртку, к своему дому, настоящему дому, откуда его за что-то выгнали. Так поступает брошенный или потерявшийся пес, который напал на хозяйский след. Даже если он на последнем издыхании, и даже если его ненавидели и держали на цепи в вонючей конуре, все равно он домчится, чтобы умереть, упав у этой самой конуры.

Это была абсолютная преданность, которую Селена не заслужила ничем. Детское чистое доверие, полное слепого обожания. Он помнил досконально те десять раз за всю жизнь, как она читала ему сказки или укладывала на ночь, усовестившись или забыв приложиться к бокалу вина, чтобы заглушить свои голоса в голове. Иногда они звучали не только в голове, но и на заднем дворе, буквально сводили Селену с ума безумным шепотом и резким, до боли в сердечной мышце знакомым голосом покойного мужа, который говорил громче прочих.