Та же рука, которая несколько секунд назад касалась кожи под моим подбородком, скользнула к моему плечу и обхватила его ладонью.

– Это значит «да»?

– Каждый раз, когда я заводила разговор об этом, ты отмахивался от меня, – напомнила я ему, размышляя об американских горках – горках для детей, если говорить честно, – на которых он меня прокатывал. – И сейчас ты просишь меня создать с тобой пару? Я даже… я даже не знаю, кто твои родители! И где они сейчас! Или хоть что-нибудь о твоей семье. Серьезно, каждый из вас так засекречен, что о вас нельзя даже говорить. Ты упоминал, что однажды горевал по кому-то, но я не знаю, кто это был. Я даже не знаю, кто тебя вырастил, или как отец Мэтти и все остальные могли просто… взять и оставить тебя здесь одного разбираться со всем этим.

Чем дольше я находилась здесь, тем чаще подобные мысли время от времени крутились в моей голове. Как все они могли безвозвратно оставить его наедине с этим огромным бременем. Я знала Мэтти вдоль и поперек и в глубине души, без сомнения, понимала, что он не бросил бы Генри просто так. Но мне казалось, что такие разговоры не стоило обсуждать с моим лучшим другом по телефону.

Ни один из моих вопросов и доводов ни капли не сбил Генри с толку.

– Я горевал по своему брату и его жене, когда они скончались. Они оба были намного старше меня. Именно они и вырастили меня. Отец Мэтти был их сыном, и он был мне старшим братом во всех смыслах, но мы всегда знали, что он уедет отсюда. Эта земля не взывала к нему так, как взывала к моему брату и ко мне. Когда я стал старше, он пригласил меня уехать с ним, – мягко объяснил Генри. – Мы называли Мэтти моим кузеном, потому что по возрасту я был к нему ближе, чем к его отцу, и этот статус было проще объяснить.

Не успела я выразить сочувствие, или спросить о них, или подчеркнуть тот факт, что на самом деле он не был кузеном Мэтти, как Генри продолжил:

– Предполагалось, что весь смысл старейшин заключался в том, чтобы они помогали моей семье управлять ранчо. В каждом поколении потомков моего отца было все меньше и меньше детей. До моего рождения у моего брата был всего один ребенок, и отец Мэтти стал единственным сыном. Все было в порядке, когда мой брат заправлял всем с помощью старейшин. Именно они занимались всем, когда я уехал в Нью-Мексико и пошел учиться. Все знали, что я уехал не навсегда.

– Вернувшись, я сам решил взвалить на себя столь многое. Мэтти был сыном своего отца, и я ни за что не стал бы взывать к его чувству вины, чтобы он остался здесь, – признался он. – Мне непросто делегировать задачи и просить помощи. Я сам виноват в том, что все вышло из-под контроля, но до этого самого момента у меня ни разу не было причин пожелать чуть больше времени для себя, – продолжил объяснять Генри.

Я моргнула.

И как будто всего, что вылетело из его рта, было недостаточно, он вывалил на меня еще один секрет:

– Мою мать некогда знали как Фенрир.

Фенрир? Та самая Фенрир? Громадный волк из скандинавских мифов? Пожалуй, не было ничего удивительного, что он не рассказывал о своей семье. Мы могли вернуться к этому вопросу как-нибудь в другой раз.

– Мой отец – самый первый амарок – Великий Волк, как его в итоге стали называть гномы. Вот почему все здесь – моя родня. Все амароки – потомки его потомков, но лишь я от его крови и плоти, – объяснил он, и глазом не моргнув. – Ни он, ни моя мать не живут здесь. Раньше они навещали меня раз в несколько лет – для них время течет иначе.

Мои губы раскрылись в благоговейном трепете.

– Они вместе?

– Нет. Думаю, их отношения – некая договоренность, в которой я не желаю разбираться. Я не первый их ребенок, но с тех пор прошло немало веков. Меня вырастил мой брат, а его вырастил его брат. У всех нас были разные матери.

Только я подумала, что это мои биологические родители спятили…

– Мне говорили, что наш отец породил сыновей и дочерей, чтобы они заботились о земле. В прошлом каждые тридцать – пятьдесят лет появлялся младенец, и его последний ребенок растил его. Таков был порядок, пока он не нашел это место. Однако я уже почти десять лет не видел его и ничего не слышал о нем. Никто не знает, где он. Возможно, я последний из его детей, а может, через несколько лет он объявится здесь с младенцем и захочет, чтобы мы вырастили его.

Мы.

Затем Генри наклонился вперед.

– Это беспокоит тебя?

Я нахмурилась.

– Почему это должно меня беспокоить?

Выражение его лица было близко к самодовольству.

– Я так и подумал, но захотел убедиться наверняка. Нам пора перестать додумывать друг за друга.