– С какими девочками?

– Одногруппницами.

– Ты же врешь мне, Аня! Я разве воспитывала тебя лгуньей? Где ты была?! С парнем?! – Голос мамы повышается, лицо краснеет.

Я впервые вижу ее такой. И этот злой блеск в глазах тоже вижу в первый раз. Он пугает. Мне действительно

становится не по себе. Говорить маме правду нельзя ни в коем случае. Наверное, именно это и провоцирует меня наконец начать думать и врать.

– Нет, – отчаянно трясу головой, отрицая слова мамы. А дальше все слетает с моего языка без запинки: – Мы с девочками готовили проект по философии, у Сони было вино, они пили, я тоже решила попробовать. Чуть перебрала и заснула.

Я замолкаю и, хлопая ресницами, смотрю на маму. Сама не понимаю, откуда такое взялось в моей голове. Жду реакции с диким желанием вжаться куда-нибудь в угол. Понятия не имею, что сейчас будет. Но из двух зол я инстинктивно выбрала меньшее. Правда про нашу дачу и живущего там Тимура точно обернется бóльшим скандалом, чем самооговор в распитии алкоголя.

А мама молчит. На ее лице сначала появляется оторопь, а потом и недоумение. Нахмурившись, она разглядывает меня так, словно видит в первый раз. В тесном коридоре нашей квартиры мне становится очень душно. Противные, липкие капельки пота стекают по моей спине.

– Ты пила вино? – жестко спрашивает мама.

Я снова с трудом сглатываю. Но мне нужно продолжать врать.

– Прости, – почти шепчу. – Мне стыдно, что так вышло, – хоть здесь говорю как есть. – Я заснула, а телефон действительно разрядился. Мам, знаю, ты сейчас злишься. Я заставила тебя переживать и…

– Там были мальчики? – грубо обрывает она меня.

– Нет, – уверенно верчу головой.

– Врешь! – Мама аж дергается, сжав кулаки. – Тебя споили там?

– Да ничего такого не было!

А ее уже понесло. Глаза расширяются, наполняются паникой, а в голосе слышатся истеричные нотки.

– Сколько парней там было? Кто-то тебя трогал? Может, ты просто не помнишь. Или тебя запугали. Мне ведь сразу эта Соня не понравилась. Я же как чувствовала…

– Мам! – Я не выдерживаю и кидаюсь к ней. Обхватываю ее за плечи, заглядывая в раскрасневшееся лицо. Кажется, она совсем меня не слышит. – Ничего такого со мной не было. Я жива, здорова. Я дома. Мне правда стыдно, что не пришла ночевать. Но ведь мне уже восемнадцать и…

– И что? – Мама ловит мой взгляд. Глаза ее широко распахнуты. – Мы же с тобой столько раз обсуждали, что никаких гулянок! Тебе надо учиться. А ты что? Бухаешь на чужих хатах? Шляешься с кем-то по ночам? Сейчас ты вино где-то пробуешь, а потом что? В оргиях участвовать будешь? – Мамино шипение – как крепкая оплеуха.

Я не ожидала таких слов. Они звучат дико. Отшатываюсь от мамы, готовая задохнуться от накатившей волны возмущения.

– Мам, ты чего? Я же извинилась.

А мама сжимает губы в одну тонкую линию. Смотрит на меня со всей строгостью. Я даже вижу, как ее шея покрывается пятнами.

– Будешь теперь отчитываться за каждый шаг, – чеканит мама, вскинув подбородок. – Без моего разрешения из дома ни ногой. Не воспитала я тебя, видимо, порядочно. Значит, начну перевоспитывать сейчас. После пар – сразу домой. Будешь отзваниваться мне. Никаких лишних прогулок. Поняла?

От ее стального тона у меня противно сжимается желудок, а в груди поднимается буря. Сейчас мне никак

нельзя сидеть дома под присмотром мамы. Мысль, что мои поездки в Богудонию окажутся под запретом, как нож по сердцу.

– Я теперь под домашним арестом? – спрашиваю, а дрожь в голосе скрыть не могу.

– Да! – холодно бросает она. – Именно так. Теперь живо переодеваться, завтракать и помогать мне с уборкой квартиры!

Сверкнув глазами, мама сжимает челюсть и демонстративно покидает коридор, скрывшись на кухне. И хлопает дверью. А у меня подскакивает в груди сердце. И пускай наказание за ночевку вне дома было предсказуемо, слезы все равно собираются в уголках глаз. Свою вину я понимаю, но сидеть дома?

Едва не срываюсь, чтобы выпалить маме вслед громкое и протестное: «Нет!» Но вовремя сжимаю кулаки. Никакого развития скандала. Нельзя все усугублять. Мне ничего не остается, кроме как снять кроссовки, поднять брошенный мамой посреди коридора рюкзак и на ватных ногах плестись к себе в спальню.

Я закрываю дверь, прислоняюсь к ней спиной, а через секунду уже сползаю на пол и лишь тогда понимаю, как сильно меня трясет. Тело, голова, да я вся становлюсь какой-то тяжелой. Что-то я устала врать. Мое вранье как трясина, которая засасывает сильнее при каждой попытке выбраться из нее. И сколько мне еще нужно этой лжи, чтобы скрыть то, что происходит со мной за стенами дома? Сейчас я вру всем: маме, Соне, преподавателям, что будут спрашивать меня о пропусках. Лгу всем, кроме Тимура. Тимур!