Церемония принесения повторной клятвы была уродливым, унизительным фарсом. Барон де Монфор, бледный от ярости, но покорный, как побитый пес, преклонил колено посреди своего грязного зала. Он бормотал слова вассальной присяги, не поднимая глаз, в то время как его наемники угрюмо смотрели в сторону, а мои гвардейцы стояли с каменными лицами. Это была не победа, скрепленная честью, а сделка, заключенная под дулом пистолета. Я чувствовала себя не благородной госпожой, а скорее удачливым бандитом, обложившим данью другого, менее удачливого.

После этого унижения Монфор исчез в своих покоях. Его управляющий, трясущийся от страха человечек, вынес нам окованный железом ларец. Внутри, среди вороха долговых расписок, лежали мешочки с золотом и серебром. Гидеон, с лицом бесстрастного хирурга, производящего ампутацию, отсчитал ровно ту сумму, что причиталась моей казне. Ни монетой больше. Мы не грабили. Мы забирали свое.

Мы покинули Змеиный Зуб в тот же день. Я не хотела оставаться в этом логове ни на час дольше. Когда ворота замка закрылись за нашей спиной, я почувствовала, как спадает колоссальное напряжение. Я посмотрела на своих людей. Они сидели в седлах прямее, их взгляды были гордыми. Они вошли в пасть к волку и вышли оттуда с победой. Их вера в меня, в своего лидера, окрепла стократ.

Наш путь лежал дальше, к последнему вассалу, барону де Рошфору. Новость о нашей «победе», я была уверена, летела впереди нас, передаваемая из уст в уста. Так и оказалось. Прием, оказанный нам Рошфором, был полной противоположностью тому, что мы видели у Монфора. Рошфор, хитрый лис, всегда державший нос по ветру, встретил нас с показным радушием и заискивающей улыбкой. Он рассыпался в комплиментах моей мудрости и справедливости, клялся в вечной верности и вручил свою дань, упакованную в красивый шелковый мешок, еще до того, как я успела о ней попросить. Он понял, что ветер переменился, и спешил присягнуть новой силе.

Завершив объезд, мы повернули назад, к Вороньему Утесу. Наш маленький отряд превратился в караван. К нам присоединились почетные эскорты от верных вассалов, а в обозе теперь ехали несколько ларцов с золотом и серебром — первая настоящая прибыль, которую это герцогство видело за последние годы.

Возвращение домой было настоящим триумфом. Мастер Гидеон, встречавший нас у ворот, плакал от счастья, глядя на пополневшую казну. Слуги высыпали во двор, и на этот раз в их глазах были не страх и не любопытство, а искреннее, ликующее восхищение. Я вернулась не просто хозяйкой. Я вернулась победительницей.

Но я не чувствовала радости.

Вечером, после праздничного ужина, который Гидеон устроил по случаю нашего возвращения, я, как обычно, ушла в библиотеку. Я сидела у камина, глядя на огонь, и чувствовала себя абсолютно опустошенной. Да, я победила. Я подчинила мятежного вассала, собрала дань, укрепила свою власть. Я сделала все, что должна была сделать как правитель. Но цена этой победы была высока.

Чтобы победить волка, мне пришлось самой стать волком. Чтобы перехитрить интригана, мне пришлось самой плести интриги. Я использовала страх, шантаж, политическое давление. Я манипулировала людьми, используя их слабости и амбиции. Я смотрела на свои руки — тонкие, аристократические руки Изабеллы, — и мне казалось, что они испачканы. Не кровью, но чем-то не менее грязным. Анна, женщина, которая верила в диалог, в эмпатию, в исцеление словом, казалось, осталась где-то далеко, в другом мире, и с каждым днем ее голос во мне звучал все тише.

В библиотеку вошел Кассиан. Он принес два кубка с подогретым вином. Один он молча протянул мне. Я приняла его, благодарная за этот простой, человеческий жест. Он сел в кресло напротив.

— Вы добились всего, чего хотели, — сказал он, нарушая тишину. Это не был вопрос. — Вы укрепили свою власть, наполнили казну, заставили себя уважать. Ваша стратегия была безупречна.

— Но? — спросила я, чувствуя, что за его словами кроется что-то еще.

Он посмотрел на меня своим пронзительным взглядом.

— Но я вижу, что эта победа не принесла вам радости, — сказал он. — Почему?

Я не знала, что ему ответить. Как объяснить этому человеку из мира абсолютных законов и логики, что такое угрызения совести?

— Я… — начала я, и сама удивилась тому, что собираюсь ему довериться. — Я чувствую, что, играя в эту игру, я теряю себя. Чтобы выжить в этом мире, мне приходится использовать методы, которые я презираю.

— Вы о бароне де Монфоре, — это снова была констатация.

— Да. Я не дала ему выбора. Я унизила его. Я наслаждалась его страхом. Это… не то, чему меня учили.

— А чему вас учили, герцогиня? — его вопрос был тихим, но он бил точно в цель.

Я на мгновение замерла, понимая, что подошла к опасной черте.

— Меня учили, — сказала я, осторожно подбирая слова и цепляясь за свою легенду, — что истинная сила — в созидании, а не в разрушении. Что исцеление лучше, чем наказание. Что понимание важнее, чем подчинение. Мое «перерождение» было основано на этих принципах. Но реальность оказалась иной. Реальность потребовала от меня стать такой же жестокой, как и те, с кем я борюсь.