На их лицах ужас сменился шоком, а затем — отчаянием. Брак по принуждению. Пожизненная ссылка друг к другу. В этом мире это было страшнее порки.

— Увести их, — приказала я.

Когда стража вывела осужденных, я повернулась к своим советникам.

— Мастер Гидеон. После ужина соберите всех слуг, вольнонаемных и прочий люд замка в Большом зале. Я хочу объявить новый закон.

Я смотрела на них, и мой взгляд был тверд, как железо из нашей новой шахты.

— Отныне любая пара, не состоящая в браке и застигнутая мной или моими доверенными лицами за любовными утехами вне пределов их личных комнат, будет немедленно повенчана по моему личному указу. Без права на апелляцию. Без права на развод. Без исключений. Я дала этому замку работу и надежду. Я не позволю, чтобы вы превратили его в притон.

Гидеон и Ронан молча поклонились. В их глазах я видела не страх, а суровое одобрение. Они поняли, что мое терпение не безгранично.

В тот вечер, стоя перед притихшей толпой слуг, я чувствовала себя бесконечно далекой от Анны-психиатра. Я была Герцогиней. И я устанавливала свои законы. Железные законы. И я знала, что с этого дня меня будут не только уважать. Меня снова начнут бояться. И, к моему ужасу, я не была уверена, что мне это не нравится.

От эйфории победы до железного закона. Как вам «наказание», которое придумала Изабелла? Принудительный брак — это справедливый и гениальный ход для восстановления дисциплины, или это слишком жестоко, даже для этого сурового мира? Где для вас проходит грань?

Она дала им надежду, а теперь внушила страх. Герцогиня показывает свою железную волю. Подписывайтесь, чтобы увидеть, как замок и её враги отреагируют на этого нового, грозного правителя!

До новой интриги!

Глава 28. Клетка власти

На следующее утро замок встретил меня гробовой тишиной. Это была не та мертвая тишина запустения, что царила здесь в первые дни моего прибытия. Нет, это была тишина иного рода. Живая, напряженная, полная безмолвного повиновения. Слуги, попадавшиеся мне в коридорах, больше не рисковали встречаться со мной взглядом. Они замирали, низко склоняли головы и старались как можно быстрее исчезнуть, двигаясь почти бесшумно. Смех и праздная болтовня испарились, словно их никогда и не было. Работа спорилась с удвоенной, почти лихорадочной скоростью. Каждый угол был выметен, каждая медная ручка начищена до блеска. Порядок был восстановлен. Железной рукой.

На утреннем совещании сэр Ронан был краток и выглядел весьма довольным.

— Ваш приказ возымел действие, ваша светлость. Дисциплина — заразительная вещь. Мои люди, видя, как вы обошлись с гражданскими, стали вдвое усерднее на тренировках. Армия не может существовать без дисциплины. Замок — ничем не отличается.

Гидеон был более сдержан, но и он признал эффективность моих мер.

— Это было… сурово, — сказал он, осторожно подбирая слова. — Но, боюсь, необходимо. Люди начали забывать свое место. Ваш новый закон напомнил им об этом. Хаос отступил.

Я слушала их, и на душе у меня было мерзко. Я добилась своего. Я получила то, чего хотела: безупречный порядок, беспрекословное подчинение. Но какой ценой? Та хрупкая, едва зародившаяся атмосфера общей надежды, совместного труда, которая царила в замке после нашей победы на рудниках, исчезла. Ее сменил старый, знакомый страх. Другого качества, не панический ужас перед капризами сумасбродки, а холодный страх перед неотвратимостью закона, но все же — страх.

Вечером, оставшись одна в своих покоях, я долго смотрела в зеркало. На меня глядело холодное, прекрасное лицо Изабеллы. И впервые за все это время я почувствовала с ней пугающее родство. Я вспомнила то мгновение, когда выносила приговор той несчастной парочке. Я не чувствовала ни жалости, ни сомнений. Только холодное, пьянящее чувство собственной правоты и власти. Я действовала не как Анна, психиатр, которая должна была бы разобраться в причинах их проступка, понять их мотивы. Я действовала как Изабелла. Как абсолютный монарх, для которого люди — лишь винтики в механизме государства.

Неужели этот мир, эта роль меняли меня? Неужели, пытаясь выжить в этой клетке из чужого тела и чужой судьбы, я сама превращалась в своего тюремщика? Мысль о том, что я становлюсь похожей на женщину, чью трагическую судьбу я так хотела исправить, была чудовищной.

С этими мыслями я пришла в библиотеку. Огонь в камине почти погас. В зале царил полумрак. Кассиан сидел за своим столом, но не читал. Он просто смотрел на тлеющие угли, погруженный в свои думы. Он, казалось, не заметил моего прихода. Я прошла к своему креслу и села, чувствуя себя опустошенной.

— Замок снова затих, — произнес он, не поворачивая головы. Его голос в тишине прозвучал необычайно гулко. — Страх — весьма эффективный инструмент для наведения порядка.

Он не спрашивал. Он констатировал.

— Это не страх, — возразила я, скорее убеждая себя, чем его. — Это уважение к закону.