И теперь под одной крышей со мной будет жить самый могущественный маг королевства, который будет следить за каждым моим шагом, за каждым моим словом, пытаясь разгадать мою тайну.

Опасность не миновала. Она просто поселилась в соседней комнате.

Ну что ж, первый и самый страшный допрос пройден. Как вы оцениваете результат? Это победа, потому что Изабелла избежала прямых обвинений, или поражение, потому что теперь она из подозреваемой превратилась в «объект исследования» под постоянным наблюдением?

Опасность не миновала. Она просто поселилась в соседней комнате. Как жить, действовать и плести интриги, когда за каждым твоим шагом следит живой детектор лжи? Подписывайтесь, чтобы узнать!

До новой интриги!

Глава 22. Под микроскопом

Жизнь под одной крышей с Архимагом оказалась не похожей ни на что, что я могла себе представить. Я готовилась к постоянным допросам, к магическим ловушкам, к напряженным поединкам воли. Реальность оказалась гораздо более изощренной и изматывающей. Кассиан не стал моим тюремщиком. Он стал моей тенью.

На следующее утро после его прибытия я, полная дурных предчувствий, вошла в библиотеку. И обнаружила, что мое святилище больше не принадлежит мне одной. Он уже был там. За одним из длинных столов, который он, очевидно, выбрал для себя, он сидел в окружении стопки книг, которые, видимо, привез с собой, и был полностью поглощен чтением. Он поднял на меня свои грозовые глаза, молча кивнул в знак приветствия и снова опустил взгляд на страницу. И все.

Так начался наш странный, молчаливый симбиоз. Библиотека превратилась в поле битвы, где оружием служила тишина. Мы проводили здесь часы напролет. Я за своим столом, с картами и отчетами Гидеона. Он — за своим, с древними фолиантами, исписанными на языках, которых я не знала. Единственными звуками были треск огня в камине, шелест переворачиваемых страниц и редкий скрип пера.

Но это была не та умиротворяющая тишина, к которой я привыкла. Я постоянно чувствовала его присутствие. Это было похоже на то, как если бы в комнате с вами сидел леопард. Он может дремать, может вылизывать лапу, но вы ни на секунду не забываете о его когтях и о том, что в любой момент он может прыгнуть. Я была постоянно начеку. Каждое мое движение, каждый жест я невольно оценивала со стороны: не выглядит ли это подозрительно? Не выдает ли это во мне женщину из другого мира? Это было колоссальное, непрерывное психологическое напряжение.

Замок тоже замер. Присутствие Архимага действовало на его обитателей, как удав на кроликов. Слуги, завидев его темную фигуру в коридоре, буквально расплющивались по стенам или ныряли в ближайшие двери. Даже суровый сэр Ронан в его присутствии становился немногословен и напряжен. Кассиан никого не запугивал, он почти ни с кем не разговаривал, но сама аура его силы, его инаковости, создавала вокруг него зону отчуждения. И я, как единственная, кто был вынужден делить с ним пространство, оказалась в этой зоне вместе с ним, еще больше изолированная от остальных.

Наши ежедневные «советы» теперь проходили вполголоса, словно мы были заговорщиками. Гидеон, Ронан и Элара отчитывались мне о проделанной работе, нервно поглядывая на неподвижную фигуру Архимага в другом конце зала. Он, казалось, не обращал на нас никакого внимания, но мы все знали, что он слушает.

Его допросы были такими же непредсказуемыми и тонкими, как его присутствие. Он никогда не нападал в лоб. Он просто вплетал свои вопросы в ткань дня, как ядовитые нити.

Однажды, когда мы молча обедали в почти пустом Большом зале, он вдруг спросил:

— Герцогиня, каково ваше мнение о природе справедливости? Является ли справедливым тот закон, что одинаково карает и богатого, и бедного за одну и ту же кражу? Или справедливость требует учета обстоятельств, толкнувших человека на преступление?

Я чуть не поперхнулась. Мы сидели в средневековом замке, а он задавал мне вопросы из курса философии права. Я лихорадочно соображала, пытаясь сформулировать ответ, который был бы достаточно умен, но не выдавал бы моего современного образа мыслей.

— Закон должен быть един для всех, ваше высочество, — осторожно начала я. — Иначе он перестает быть законом и превращается в предмет торга. Но милосердие — привилегия правителя. Закон выносит приговор, а правитель решает, заслуживает ли осужденный снисхождения. В этом, мне кажется, и заключается истинная справедливость.

Он внимательно выслушал меня, чуть склонив голову набок.

— Интересная точка зрения, — только и сказал он, не выказав ни одобрения, ни осуждения.

Самым трудным был день, когда он заинтересовался моими практическими нововведениями. Он подошел к моему столу, где я как раз рассматривала план будущего аптекарского огорода, нарисованный Гидеоном.