Я немедленно вернулась в библиотеку, мои верные соратники последовали за мной. Как только дверь закрылась, сэр Ронан не выдержал.

— Клянусь сталью, ваша светлость, — выдохнул он, и на его суровом лице впервые появилось нечто похожее на улыбку. — Вы сражались с ним, как лев с драконом. И вы победили. Два года! Вы выиграли нам два года!

Гидеон, обычно такой сдержанный, согласно закивал, его глаза блестели.

— Ваша светлость, я… я никогда не видел, чтобы кто-то так говорил с принцем. Ваша ссылка на траур… это был гениальный ход. Он был обезоружен.

Я опустилась в свое кресло, чувствуя, как уходит напряжение, оставляя после себя свинцовую усталость.

— Не обольщайтесь, — сказала я, и мой голос прозвучал резче, чем я хотела. — Мы не победили. Мы лишь отбили первую атаку. И мы не выиграли два года мира. Мы выиграли два года на подготовку к войне. Он уехал не впечатленный моим благочестием, а взбешенный моим непокорством. Он искал слабую, сломленную женщину, а нашел… сопротивление. И он этого не простит.

Мои слова остудили их радость.

— Он будет искать другой способ уничтожить нас, — продолжила я. — Более тонкий. Более коварный. Он понял, что прямой шантаж и угроза силой не сработали. Теперь он будет действовать хитростью.

Следующие два дня были похожи на передышку после тяжелого боя. В замке царила почти праздничная атмосфера. Солдаты маршировали с удвоенной энергией, слуги работали с улыбками на лицах. Победа, даже такая хрупкая, окрыляла. Я использовала это время, чтобы закрепить наши успехи. Мы с Гидеоном и Эларой окончательно утвердили план аптекарского огорода. С Ронаном я разработала новый график патрулирования границ. Жизнь входила в колею. Я почти позволила себе поверить, что у нас действительно есть эти два года.

На третий день после отъезда принца прибыл новый гонец. Снова всадник в королевской ливрее. На этот раз его появление не вызвало паники. Скорее, настороженное любопытство. Его привели ко мне в библиотеку, где я, по уже сложившейся традиции, работала в окружении своих советников. Гонец передал мне свиток, скрепленный личной печатью принца Александра.

Я сломала печать. Внутри был все тот же изящный, каллиграфический почерк. Я начала читать вслух, и с каждым словом ледяное кольцо страха снова сжималось вокруг моего сердца.

«Моя дорогая герцогиня, — начиналось письмо. — Дни, проведенные в вашем замке, оставили в моей душе неизгладимое впечатление. Ваша глубокая набожность и решение посвятить себя строгому трауру тронули меня до глубины души и заставили еще больше беспокоиться о вас».

Я сделала паузу, встретившись взглядом с Гидеоном. Мы оба понимали, что за этими медовыми словами скрывается яд.

«Столь сильное горе, — продолжала я читать, — может быть тяжким испытанием для духа, столь хрупкого после ужасной трагедии, постигшей вас. Благочестие, доведенное до крайности, порой открывает душу для влияний, с которыми трудно бороться в одиночку. Посему, в знак моей глубочайшей и искренней заботы о вашем благополучии, я испросил у его величества короля дозволения направить к вам его личного духовного советника, великого Архимага Кассиана».

При слове «Архимаг» Гидеон побледнел, а Ронан инстинктивно положил руку на эфес меча — бесполезный, символический жест.

«Архимаг Кассиан, — я дочитывала письмо, и мой собственный голос казался мне чужим, — мудрейший и просвещеннейший муж нашего королевства. Он прибудет в Вороний Утес в ближайшее время, дабы принести вам духовное утешение, провести душеспасительные беседы и увериться, что никакие темные влияния не тревожат скорбящую душу благородной вдовы и не бросают тень на славный дом де Валуа. Примите его как моего личного посланника и как знак моей неустанной заботы о вас».

Я опустила пергамент. В комнате стояла такая тишина, что было слышно, как потрескивают угли в камине.

Подарок принца. Его ответный ход. И он был воистину дьявольским.

— Инквизиция, — глухо произнес Ронан. — Он присылает к нам инквизитора под видом утешителя.

— Хуже, — прошептал Гидеон, его лицо стало серым. — Он присылает мага. Архимага. Их сила… их власть почти безгранична. Они видят то, что скрыто от глаз простых смертных.

Я поняла весь ужас этого хода. Александр не смог уличить меня в некомпетентности. Тогда он решил обвинить меня в безумии или, что еще страшнее, в колдовстве. Резкие перемены в моем поведении, моя внезапная деловитость, мои странные для этого мира идеи — все это можно было истолковать как признак одержимости, дурного влияния. И кто может это проверить лучше, чем Архимаг?