— Поэтому, ваше высочество, я приняла решение. Я объявляю официальный, строгий траур по моему мужу сроком в два года.

Я видела, как Александр нахмурился, еще не до конца понимая, к чему я веду.

— В течение этих двух лет, — продолжала я, и в моем голосе зазвенела сталь благочестия, — мои дни будут посвящены молитвам о душе покойного герцога и управлению этими землями во имя сохранения его наследия. Я не буду посещать балы и празднества. Я не надену ярких одежд. И, разумеется, — я сделала особую паузу, — я не смогу принять ни одного предложения о браке или даже помыслить о нем. Сделать это означало бы нанести страшное оскорбление памяти моего мужа и совершить грех перед богами. Мое сердце и моя судьба на эти два года принадлежат только ему.

За столом воцарилась мертвая тишина. Я сделала свой ход. И это был шах и мат.

Мой отказ был безупречен. Он был облечен в форму высшей добродетели. Он апеллировал к благочестию, к супружескому долгу, к традициям. Оспорить его — означало выставить себя бессердечным, нечестивым грубияном, который не уважает ни память мертвых, ни горе вдовы. Александр, который так старательно строил образ идеального, добродетельного рыцаря, был пойман в свою же ловушку.

Я смотрела на него и видела, как он борется с собой. Его лицо на мгновение застыло, улыбка исчезла. И в эту долю секунды я увидела все: холодную, бешеную ярость в его синих глазах. Это была злость хищника, у которого добыча не просто вырвалась, а еще и захлопнула перед его носом стальную дверь. Он пришел сюда, чтобы закрепить помолвку или найти повод для опеки, а вместо этого получил два года полного и безоговорочного моратория.

Он справился с собой почти мгновенно. Маска вернулась на место. На его губах снова появилась улыбка, на этот раз — полная понимания и сочувствия.

— Герцогиня… — его голос был преисполнен уважения. — Ваша набожность и преданность вызывают лишь восхищение. Я… я преклоняюсь перед вашей силой духа. Прошу простить мою бестактность. Разумеется, я понимаю и принимаю ваше решение.

Остаток ужина прошел в натянутой, почти ледяной атмосфере формальных любезностей. Мы говорили о погоде, об урожае, о какой-то нейтральной чепухе. Главная битва вечера была окончена.

Когда трапеза завершилась, и мы поднялись из-за стола, Александр поклонился мне. Его поклон был безупречен, улыбка — ослепительна. Но его глаза были холодны, как зимняя ночь.

— Пусть ваш траур принесет вам утешение, герцогиня. Вы… дали мне о многом поразмыслить.

Он удалился в отведенные ему покои в сопровождении своих рыцарей.

Я осталась стоять посреди пустого зала, чувствуя, как отступает колоссальное напряжение, оставляя после себя звенящую слабость.

Я выиграла. Я отбила его главный удар и купила себе два года времени. Два года! Это была целая вечность.

Но, глядя в спину удаляющемуся принцу, я понимала, что эта победа дорого мне обойдется. Я не просто отказала ему. Я унизила его, выставив дураком. Я показала ему свою силу. И теперь его холодный политический расчет, скорее всего, превратился в личную, ядовитую ненависть.

Опасность не миновала. Она просто сменила облик, став еще более коварной и непредсказуемой.

Шах и мат! Какой блестящий, безупречный ход с объявлением траура. Как вы считаете, это был гениальный экспромт, рождённый в пылу битвы, заранее заготовленный план или единственно возможный ответ в этой ситуации?

Она выиграла себе два года времени, но взамен получила личную ненависть принца. Опасность не миновала, она просто затаилась. Подписывайтесь, чтобы узнать, каким будет следующий, более коварный ход проигравшего хищника!

До новой интриги!

Глава 19. Подарок принца

Отъезд принца был обставлен с той же безупречной вежливостью, что и его прибытие. Утром следующего дня он и его свита собрались во внутреннем дворе. Лошади были оседланы, доспехи сияли. Александр был само очарование. Он поблагодарил меня за гостеприимство, пожелал мне утешения в моей скорби и заверил, что доложит королю о превосходном порядке, царящем в моих землях. Каждое слово было выверено и отточено.

Я стояла на крыльце, окруженная своим маленьким «двором» — Гидеоном и Ронаном, — и принимала его любезности с той же ледяной формальностью. Мы были похожи на двух монархов, подписывающих мирный договор после кровопролитной войны.

— Пусть боги хранят вас на вашем пути, ваше высочество, — произнесла я положенную по этикету фразу.

Его синие глаза встретились с моими. В них не было и тени вчерашней ярости. Только вежливая, светская теплота. Но под ней я чувствовала холод. Холод обещания.

— И пусть они даруют вам сил в вашем благочестивом уединении, герцогиня, — ответил он. — Вы… дали мне о многом поразмыслить.

Он вскочил в седло, отсалютовал мне легким кивком и, развернув коня, направился к воротам. Его свита последовала за ним. Когда тяжелые ворота Вороньего Утеса закрылись за последним всадником, мне показалось, что весь замок выдохнул. Напряжение, державшее нас в тисках последние двое суток, наконец спало.