— Всё, — сказала Агата. — Забирай очки. Если Борей вернётся и начнёт возмущаться, скажешь, что я разрешила.

Злата всхлипнула и неожиданно улыбнулась сквозь слёзы.

— Он бы сказал, что ты не имеешь права распоряжаться его вещами.

— А я бы сказала, что он три года опаздывает с возражениями.

В комнате на миг стало тепло не от печи.

Позже мы вышли в зал.

Люди Каменного Брода уже устраивались на ночь. Кто-то спал прямо сидя, прижавшись к узлам. Дети заняли дальнюю комнату с койками. Собаки лежали у двери и поднимали головы на каждый шаг. Агата отправилась к буфету, громко объявив, что все, кто не занят спасением мира, могут хотя бы помыть кружки. Тимон пошёл проверять багажную и по пути предупредил Федю, что если тот ещё раз оставит мешки без бирок, его самого пометят как груз сомнительного назначения.

Марта осталась у расписания, чтобы внести закрытые отметки.

Остен задержался рядом со мной у окна.

Снаружи ночь опускалась на первую платформу. Снег больше не шёл, но воздух был белёсым, плотным. Фонари горели ровно. Где-то под полом, совсем далеко, едва слышно прошёл стук колёс. Не приближающийся. Скорее напоминающий.

Северный рейс всё ещё был где-то между дорогами.

— Я должен извиниться, — сказал Остен.

Я повернулась к нему.

— За что именно? Если перечислять всё, можем не успеть до утра.

Он посмотрел на меня так, что я поняла: шутка не отскочила, а попала куда-то рядом с живым.

— За то, что считал Наяру Локс опасной из-за удобства выводов.

Я не знала, как принять извинение, предназначенное женщине, которой я не была, но чьё имя теперь хотела защитить.

— Вы видели последствия, — сказала я. — Катастрофу, исчезновения, отчёты, подписи. На вашем месте я тоже не стала бы доверять.

— Нет, — ответил он. — Вы бы проверяли половицы.

Я растерялась.

— Это комплимент?

— Наблюдение.

— У вас комплименты очень похожи на протокол.

— Мне говорили.

— Кто?

Он не ответил сразу. Потом произнёс:

— Эрик.

Имя прозвучало уже не только болью. В нём появилась тень улыбки, старой, братской, почти забытой.

— Он говорил, что я ухитряюсь благодарить людей так, словно ставлю им задачу на завтра.

— Умный был человек.

— Есть, — сказал Остен.

Одно слово. Тихое, упрямое.

Есть.

Я кивнула.

— Есть.

Мы стояли рядом, и между нами уже не было прежней ледяной стены. Осторожность осталась. Подозрения не исчезли окончательно. Тайны тем более. Но после дневника Наяры, после признания Милены, после строки о Крамме и Северном рейсе что-то сдвинулось. Остен всё ещё смотрел на меня как на вопрос. Но уже не как на удобный ответ «виновна».

— Если Наяра была невиновна, — сказал он, — значит, Эрик мог исчезнуть из-за заговора, который был передо мной. Я видел края и всё равно не собрал картину.

— Вы собираете её сейчас.

— Поздно.

— Не знаем.

Он повернул голову к окну.

— Вы говорите это из надежды или из упрямства?

— У меня сейчас не такой широкий выбор внутренних ресурсов.

На этот раз он действительно почти улыбнулся.

Совсем немного.

Но я увидела.

И мне стало страшно уже по другой причине. Потому что в мире, где станция открывает тоннели, а прошлое пишет дневники, легче всего защищаться делом. Списки, ключи, долги, рейсы. А вот когда рядом стоит человек, который был холодной угрозой, потом стал союзником, а теперь вдруг оказался живым и раненым, — тут никакой журнал не подскажет правильную графу.

Расписание щёлкнуло.

Мы оба обернулись.

На главной доске, под уже стёршимися дневными строками, появилась новая запись:

«Закрытый путь просит проверки».

Ниже:

«Северный рейс удержан не станцией».

И последняя строка, от которой у меня похолодели пальцы:

«Спросить Крамма — значит предупредить Крамма».

Остен прочитал её вслух не сразу.

— Станция учится говорить прямо, — сказал он.

— Или торопится.

Марта подошла к нам с журналом.

— Записывать?

— Да, — ответили мы с Остеном одновременно.

Она записала.

А я смотрела на строку и понимала: подозрения больше не кружат вокруг Крамма, как снег вокруг фонаря. Они впервые легли прямо на него.

Но если Крамм знает, где задержан Северный рейс, значит, он знает и то, как не дать ему вернуться.

И, возможно, уже понял, что мы подошли слишком близко.