«Крамм прибыл с готовым актом о закрытии станции ещё до осмотра. Требует подписать, что Борей Корень самовольно покинул службу. Ложь. Комната смотрителя не открылась ни ему, ни Пахому. Открылась мне на три минуты. Внутри была путевая книга и отметка 3-17. Борей успел вывести часть следов на бумагу, но главное спрятал. Станция не отдаёт всё сразу. Как живая женщина после предательства».

Агата тихо сказала:

— Это на неё похоже.

— На станцию? — спросила я.

— На Наяру. Язвит, когда страшно.

Как странно — услышать это и узнать в чужой женщине себя.

Остен читал дальше.

«Нашла список деревенских переходов. Каменный Брод, Снеговая Лука, Три Сосны. Просьбы о помощи гасились в центральном узле. Не случайно. Кто-то отрезает северные деревни и заставляет их уходить старыми ветками, где их можно снять с учёта. Нужно предупредить Грая. Остену я не доверяю как чиновнику, но Эрик доверял брату. Этого достаточно».

Он остановился.

В комнате было слышно только движение часов над дверью.

Остен медленно провёл большим пальцем по краю страницы. В этом жесте не было нежности к Наяре. Скорее уважение к человеку, которого он поздно начал понимать.

— Она собиралась передать мне доказательства, — сказал он.

— Да.

— А я в отчёте рекомендовал закрытие станции.

— Потому что видел угрозу.

— Потому что видел только угрозу.

Разница между этими фразами была тонкой, но он сам её услышал.

Я забрала дневник и стала читать дальше.

Записи шли всё ближе к тому дню, когда случилось крушение на центральном узле.

«Милена Рут подтвердила: через старую ветку вышли шестнадцать человек. Среди них двое с пассажирскими метками без имён. Один назвался только Э. Не уверен, что это Эрик Грай, но печать на его дорожной коробке похожа на родовую. Он был слаб, говорил об опоздании и сломанном колесе. Потом исчез до рассвета. Не ушёл сам. Станция забрала? Или те, кто шёл за ним?»

Остен резко поднял голову.

— «Э»?

— Так написано.

— Печать на коробке...

— Мы нашли коробку с печатью Эрика в ночном вагоне, — напомнила я.

Он словно не услышал. Или услышал слишком хорошо.

— Милена сказала, что не знает, был ли среди тех людей молодой мужчина с печатью Грай.

— Возможно, она правда не знала. Или не поняла тогда.

— Или боялась сказать при всех.

— Поэтому сказала: не здесь.

Марта быстро записывала всё в отдельный протокол. Её лицо стало ещё строже, но глаза блестели. Для неё это тоже было не просто расследование. Она три года ходила мимо запертой комнаты, работала в станции, которую все считали проклятой, и теперь узнавала, что часть проклятия имела имена, печати и выгодополучателей.

Следующая запись была короче.

«Пытаюсь восстановить маршрут Северного рейса. Официально рейс пришёл в следующий узел пустым. Ложь. Он не пришёл. В отчётах Крамма стоит отметка “принято без пассажиров”. Такого не бывает. Если рейс без пассажиров, где багаж? Если багаж принят, где владельцы? Если владельцы не числятся, кто расписался за них?»

Я вспомнила ночной вагон, набитый вещами. Пищащие шляпные коробки. Детский чемоданчик 3-05. Бирку 3-17. Скатерти Агаты среди украденного. Все эти предметы вдруг выстроились в цепь. Не хаос, не игра станции, не каприз живого вокзала. Следы.

Станция возвращала то, что у неё заставили украсть.

— Наяра не разрушала станцию, — сказала я.

Слова вышли сами, но в них уже не было вопроса.

Остен поднял глаза.

Я повторила:

— Она не разрушала её. Она пыталась раскрыть, что через станцию проводят тайные рейсы. Деньги, вещи, людей. Она собиралась передать доказательства вам, но её подставили перед встречей.

— Возможно, — сказал он.

— Остен.

Я не повысила голос. Но он услышал.

— Простите, — произнёс он после паузы. — Да. Судя по дневнику, она пыталась остановить схему.

От этого «простите» в комнате стало ещё тише.

Я не знала, кому он сказал это. Мне? Наяре? Женщине, которая не могла сейчас ответить? Самому себе за то, что слишком долго видел в ней угрозу?

Агата отвернулась к шкафу и очень старательно стала рассматривать корешки книг. Тимон почесал усы, что-то пробормотал про пыль в воздухе. Марта продолжала писать, но её перо шло чуть медленнее.

Я читала дальше.

«Завтра центральный рейс. Крамм требует от меня присутствовать при перенастройке стрелки. Говорит, что хочет “увидеть, как Локс работает без гордости”. Слишком настойчив. Ключ стрелки сегодня пытались подменить. Мой настоящий ключ у меня, под зелёным камнем. Тот, что на связке, фальшивый. Если меня обвинят в повреждении стрелки, искать надо не у рычага, а под снегом».

Я невольно коснулась кармана, где хранился обрывок записки.