— Сейчас?

— Лучше ночью, пока зал спит и меньше свидетелей, которым будет больно смотреть. Но при достаточном числе тех, кто подтвердит.

Агата, услышав это, поставила руки на стойку.

— Я буду.

— Это не кухонная работа, — сказал Остен.

— Если там детская вещь, это человеческая работа.

Спорить с ней никто не стал.

Ночь окончательно легла на станцию.

Жители Каменного Брода уснули в дальних комнатах и на лавках. Собаки свернулись у печей. Зал ожидания впервые за всё время не казался пустым, даже когда голоса стихли. В нём осталось дыхание людей, тепло, запах древесного дыма и горячей еды. Последняя станция выглядела не проклятой, а измученной хозяйкой, которая вдруг приняла в дом слишком много гостей и теперь держится из упрямого приличия.

Мы собрались у стола находок: я, Остен, Марта, Тимон, Агата и Рен у двери.

Детский чемоданчик 3-05 стоял перед нами. Коричневый, с потёртой ручкой, с наклейкой северной звезды на боку. Он весь день не издавал ни звука. Не пытался убежать, не стучал, не звал, не кусался. От этой покорности мне было хуже.

Марта открыла журнал.

— Предмет: детский чемодан, номер 3-05, прибыл ночным багажным вагоном без пассажиров. Связан с номерной серией третьего вагона. Осмотр при свидетелях.

— Открывать буду я, — сказала я.

Остен хотел возразить, но передумал.

Я положила ладони на крышку.

— Если внутри есть чья-то память, мы не отдадим её без имени, — сказала я. — Слышишь?

Чемоданчик дрогнул.

Замок щёлкнул.

Внутри лежали аккуратно сложенные вещи: маленький шарф, деревянная птичка с отломанным крылом, книжка с плотными страницами, два билета без дат, пуговица в форме северной звезды и перчатка.

Совсем небольшая.

Тёмно-синяя, детская, с вышитой на манжете буквой «Э».

Я услышала, как Остен втянул воздух.

— Что? — спросила я.

Он не ответил.

Его лицо изменилось так, что я сразу поняла: дело не только в букве. Не только в Эрике. Эта перчатка знала его раньше, чем я.

Остен взял её очень осторожно, двумя пальцами, словно боялся, что ткань рассыплется.

— Это его, — сказал он.

Агата нахмурилась.

— Детская?

— Да.

— Но ваш брат пропал взрослым.

— Он возил её с собой.

Я не стала спрашивать почему. Но Остен сам продолжил, не глядя на нас:

— В детстве Эрик потерялся на северном перегоне. Ненадолго. Для всех — на час. Для него, как он потом говорил, на целую ночь. Мать вышила букву на перчатках, чтобы он помнил: даже если путь собьётся, у него есть имя. Одну он потерял тогда. Вторую с тех пор держал при себе как знак удачи.

Тимон снял шапку.

Марта перестала писать.

Агата, кажется, забыла дышать, хотя наверняка потом отрицала бы это до последнего.

Остен провёл большим пальцем по вышивке. На его лице не было слёз. Только такое напряжение, от которого у меня самой защипало глаза.

— Она была в его дорожной коробке, — сказал он. — В той, что исчезла вместе с ним.

— Значит, он оставил след, — прошептала я.

Чемоданчик вдруг сам перелистнул книжку внутри.

Страницы раскрылись на середине. Там детским почерком, крупно и неровно, было написано:

«Если путь темнеет, держи имя крепче».

А ниже другой почерк, уже взрослый, уверенный, похожий на тот, что мог принадлежать Эрику Граю:

«Третья платформа помнит тех, кого списали».

В эту же минуту в зале погас один фонарь.

Потом второй.

Потом все огни у окон потянулись к стеклу, словно их позвали снаружи.

Марта резко повернулась к расписанию.

— Платформа.

На главной доске появилась новая строка:

«Третья платформа. Вещь возвращена владельцу».

Мы выбежали наружу почти одновременно.

Холод ударил в лицо, но я едва заметила его. За багажным навесом, там, где раньше были только снег, склад и тёмная пустота, теперь стояла третья платформа.

Она не появилась вспышкой. Не раскрылась из воздуха. Просто была там, как если бы стояла всегда, а мы раньше не умели смотреть. Фонари на ней горели голубоватым светом. Доски блестели, будто их только что вымыл дождь, хотя ночь была морозной. На краю платформы лежала тонкая полоска рельса, уходящая не в лес, не на северный путь, а в серую глубину, где не было ни деревьев, ни неба.

Остен стоял рядом со мной, всё ещё держа детскую перчатку.

И тогда с третьей платформы донёсся голос.

Далёкий. Слабый. Но живой.

— Остен?

Князь Грай шагнул вперёд так резко, что я успела схватить его за рукав.

— Нет, — сказала я. — Не без фонаря.

Он замер.