— С того, как ты поймала меня на мешке сахара и объяснила мораль ложкой.

— Запоминающийся урок.

Несмотря на напряжение, в комнате стало легче на один короткий миг. Живые люди умеют спасать друг друга даже маленькой перебранкой.

Тимон аккуратно поддел планку тонким инструментом. Она отошла легко, без скрипа, словно сама ждала его руки. За ней обнаружилась узкая ниша. Внутри лежали три предмета: маленький ключ без головки, завёрнутый в бумагу жетон и тёмная тетрадь в кожаном переплёте.

На переплёте не было имени.

Только выдавленная линия пути, уходящая в круг.

Я не сразу взяла её.

Странно, правда? За последние дни я хваталась за документы, ключи, бирки, списки, кассовые книги. Спорила с чиновниками, разговаривала с расписанием, открывала люки, принимала рейсы, командовала людьми, которых видела впервые. А теперь стояла перед тетрадью и боялась коснуться.

Потому что это уже не была улика.

Это была Наяра.

Настоящая. Та, чьё лицо я видела в отражениях окон, чьим голосом говорила, чьим именем отвечала, чьё прошлое билось вокруг меня, как закрытая дверь.

— Хозяйка, — сказал Тимон негромко.

Без шутки.

Я взяла тетрадь.

Она оказалась легче, чем я ожидала. Тёплая, как билет в первый день. На коже переплёта под пальцами проступили буквы.

«Если я не вернусь».

Агата выдохнула сквозь зубы.

Марта подняла журнал, готовая записывать.

Остен стоял рядом, но не тянулся к дневнику. Он ждал, что я сделаю сама.

— Читать здесь? — спросила я.

— Здесь, — сказала Злата из коридора. — Комната пустила. Значит, здесь.

Я раскрыла дневник.

Первые страницы были не о тайных рейсах.

И это почему-то ударило сильнее.

Наяра писала о станции.

Не сухо, не официально. Живо, устало, колко. Она писала, что Последняя станция «не проклята, а обижена до скрипа в балках». Что Агата Вьюн ругается с печью так, будто та её дальняя родственница. Что Тимон Клеш притворяется ленивым, но за багажную перегрызёт любого южного скупщика. Что Марта Сквозняк молчит только потому, что слышит больше других. Что Борей Корень, возможно, последний человек на северном пути, который ещё верит в порядок не из страха перед печатью, а из уважения к людям.

Я читала и чувствовала, как внутри меня что-то медленно перестраивается.

Эта женщина не была пустой злодейкой из чужих обвинений. Не была только резкой управляющей. Не была удобной виновной, которую можно отправить на край света. Она видела людей. Не всегда умела говорить с ними. Возможно, требовала, давила, не просила доверия, а ждала подчинения. Но она видела.

И писала о них так, что за каждой строчкой стояла не должность, а боль.

— Дальше, — сказал Остен.

Голос у него был спокойным, но я слышала напряжение.

Я перелистнула.

Записи становились тревожнее.

«Борей показал расхождения по багажной линии. Часть вещей проходит через Последнюю без владельцев. В книгах центрального узла эти рейсы отсутствуют. Крамм утверждает, что станция создаёт ложные маршруты, но ложные маршруты не оставляют настоящих долгов».

Следующая запись:

«Пассажирские метки без имён. Это уже не воровство. Кто-то проводит людей так, чтобы они исчезали из учёта до прибытия. Борей считает, что старый тоннель под первой платформой снова открыт. Я не могу запросить проверку официально: Крамм получит копию раньше ревизора».

Остен напрягся.

Я продолжила:

«Нужно связаться с Граем напрямую. Не через столичный надзор. Эрик Грай был прав: путь не мёртв. Его используют».

Воздух в комнате стал тяжёлым.

Остен шагнул ближе.

— Дайте.

Я передала ему дневник, но не выпустила сразу.

Наши пальцы на миг встретились на краю переплёта. Короткое касание — случайное, почти незаметное. И всё равно оно отозвалось внутри странным теплом, совсем неуместным среди пыли, тайн и пропавших рейсов.

Остен не задержал руку. Взял дневник и прочитал запись сам.

Его лицо не изменилось.

Зато я увидела, как побелели костяшки пальцев на переплёте.

— Эрик писал мне о том же, — сказал он.

— Вы говорили.

— Я не поверил до конца.

— Вы не могли знать, что ему не дали дойти до доказательств.

— Мог слушать внимательнее.

Никто не ответил.

Даже Агата.

Иногда человека не надо утешать. Утешение может прозвучать как попытка снять с него то, что он сам ещё не готов отпустить. Остен сейчас не нуждался в словах «вы не виноваты». Он бы им не поверил. Может быть, позже. Но не в комнате, где дневник Наяры подтверждал правоту его пропавшего брата.

Он перелистнул ещё страницу.

Запись была сделана более резким почерком. Чернила местами прорвали бумагу, будто Наяра писала быстро и злилась.