«Если стрелка уйдёт под снег, ищи...»

Теперь продолжение становилось яснее.

— Ключ стрелки, который Крамм показал на перроне, мог быть поддельным, — сказала я.

— Или настоящим, но не её, — ответил Остен.

— В дневнике написано, что настоящий ключ был под зелёным камнем.

Тимон повернулся ко мне.

— Ваш ключ от сундука?

— Он открывал сундук и ночной вагон.

— И, возможно, стрелку, — сказал Остен.

— Значит, Крамм предъявил не тот ключ.

— Нужно проверить ключ на повреждённом рычаге центрального узла.

— Кто даст нам доступ?

— Не Крамм.

Ответ был ожидаемым, но всё равно неприятным.

Я перелистнула страницу.

Следующая запись была размазана, часть строк испорчена влагой или снегом. Может быть, Наяра писала уже после того, как что-то случилось.

«Если я не успею к Граю, дневник оставить у Борея. Комната пустит только хозяйку, не назначенную, а ту, кто выберет станцию. Смешно. Я всю жизнь выбирала работу, потому что людей выбирать труднее. А теперь станция требует, чтобы я выбрала её как живую».

Я сглотнула.

«Борей говорит, что путь помнит не приказы, а поступки. Если это правда, у меня ещё есть шанс».

Дальше страница была порвана.

Не вырвана целиком. Именно порвана по диагонали, как если бы кто-то схватил тетрадь и Наяра удержала хотя бы часть.

На уцелевшем куске читалось:

«Крамм знает, где задержан Северный рейс».

Ниже — ещё три слова, но они расплылись. Я поднесла дневник ближе к фонарю.

«...не в тоннеле...»

Остен шагнул ко мне.

— Дайте.

Он взял дневник так осторожно, как берут хрупкую вещь, способную порезать осколком. Читал долго. Потом передал Марте.

— Запишите дословно.

Марта вписала:

«Крамм знает, где задержан Северный рейс. Не в тоннеле...»

— Не в тоннеле? — повторил Тимон. — А где тогда?

— Между дорогами, — сказала Злата из коридора.

Все обернулись.

Она всё это время стояла у порога, не заходя, но слышала каждое слово. Лицо у неё было мокрым от слёз, однако голос стал крепче.

— Борей однажды говорил: тоннель — не место, а горло. Через него путь проглатывает рейсы или выпускает. Если рейс задержан, он может быть не в тоннеле, а между дорогами. Там, где расписание его не видит, но станция помнит.

— Почему вы не сказали раньше? — спросил Остен.

Злата горько улыбнулась.

— Потому что раньше за такие слова людей называли суеверными. Или увольняли. Или они исчезали. Теперь у нас хотя бы есть дневник, который звучит не как бабьи страхи.

Агата резко повернулась.

— Злата.

— Что? — Та впервые за всё время сказала почти с вызовом. — Разве не так? Мы годами учили себя молчать, потому что умные люди с печатями объясняли, что станция старая, мы глупые, а Крамм знает лучше.

Остен принял это без защиты.

— Больше так не будет.

— Вы можете обещать?

Вопрос ударил точно в станционное правило.

Остен молчал.

Я ответила вместо него:

— Мы можем записать. И действовать по записи.

Злата посмотрела на меня долгим взглядом.

— Это даже лучше обещания.

Дневник продолжался ещё несколькими страницами, но часть записей была испорчена. Мы нашли упоминания о встрече с Остеном, которая должна была состояться на промежуточном северном узле, но Наяру задержали на центральном по распоряжению Крамма. Нашли схему багажной линии, где чёрными точками были отмечены Каменный Брод, Снеговая Лука и старый грузовой двор Последней станции. Нашли список инициалов: Б. К., Э. Г., М. Р., Т. Л., Н. Л. — Борей Корень, Эрик Грай, Милена Рут, возможно Трофим Лад, Наяра Локс. Рядом с каждым стояла отметка: «видел», «перевёл», «спасла», «помнит», «обвинят».

На последней целой странице Наяра написала:

«Если кто-то найдёт этот дневник, значит, я не смогла вернуться сама. Не верьте первому протоколу. Не верьте ключу у стрелки. Не верьте пустому вагону. В пустых вагонах всегда остаётся то, что кто-то не успел вычеркнуть. Если Остен Грай жив и ещё не закрыл северный путь, передайте ему: Эрик был прав. Последняя станция не убивает людей. Она держит их, когда больше некому».

Я не сразу поняла, что слёзы уже стоят в глазах.

Не рыдания. Не слабость. Просто внутри стало тесно от чужой правды. От того, как легко человека можно превратить в обвинение, если забрать у него голос. От того, что я столько дней защищалась именем Наяры, а теперь впервые захотела защитить само имя.

— Я очищу её, — сказала я.

Слова прозвучали негромко.

Но станция услышала.

Часы над дверью сделали один ровный удар.

Остен перевёл на меня внимание.

— Это опасно.

— Да.