Эта мысль не прозвучала вслух, но, кажется, станция услышала её и без слов. Главная доска расписания больше не менялась. Три строки держались на тёмной меди ровно, упрямо, с неприятной ясностью.

«Закрытый путь просит проверки».

«Северный рейс удержан не станцией».

«Спросить Крамма — значит предупредить Крамма».

В зале ожидания стало так тихо, что я услышала, как у буфета Агата ставит пустую кружку на полку. Не гремит, не ворчит, не командует Федей или Риком, а именно ставит — осторожно, будто и ей вдруг стало понятно: мы больше не ходим вокруг старого беспорядка. Мы упёрлись в того, кто этот беспорядок годами прикрывал бумагами, печатями и чужой виной.

Крамм.

Имя стояло в воздухе даже без произнесения.

Марта закончила запись и подняла голову.

— Вносить строки в общий журнал?

Остен ответил не сразу. Он смотрел на доску, и я видела, как в нём снова возвращается ревизор: тот, кто умеет отделять боль от действия, личное от проверяемого, надежду от улики. Только теперь я уже знала, что это не холодность от пустоты. Это защита. Тяжёлая, выработанная годами, натянутая поверх всего живого, что могло выдать его раньше времени.

— Нет, — сказал он наконец. — В общий журнал внесите только отметку о позднем изменении расписания без текста. Полные строки — в закрытую выписку.

Марта кивнула.

— Доступ?

— Наяра, я, вы. Агата и Тимон как свидетели появления строк.

— А если станция сама повторит их на главной доске утром? — спросил Тимон.

— Тогда будем делать вид, что это художественная самодеятельность здания? — отозвалась Агата.

— Если повторит, — сказал Остен, — скрыть уже не выйдет. Но пока она говорит нам, а не всем.

Станция не возразила.

Я провела ладонью по краю стола, за которым ещё недавно переписывала расходы Каменного Брода. Дерево было тёплым от кружек, от локтей, от живых людей, которые весь день сидели здесь, ели, рассказывали, как разрушился мост, как не дошли просьбы, как старая ветка вывела их к Последней. Этот стол пах хлебом, горячим питьём, мокрыми рукавицами и чернилами. После комнаты смотрителя с её пылью, дневником и чужой правдой он казался слишком живым для такой страшной строки на расписании.

Спросить Крамма — значит предупредить Крамма.

— Значит, напрямую к нему нельзя, — сказала я.

— Нельзя, — подтвердил Остен.

— Через столицу тоже нельзя.

— Пока нет.

— Через ваши северные связи?

Он перевёл на меня внимание.

— Можно запросить старые закрытые отчёты через пограничный архив. Но если Крамм держит людей в столичном надзоре, любое движение по официальным каналам отразится в его ведомостях.

— А неофициальные?

— Есть.

— Опасные?

— Все полезные пути опасны.

— Очень обнадёживает.

Тимон пододвинул к нам стул и сел, хотя никто его не приглашал. С другой стороны стола Агата поставила руки в боки. Марта осталась у расписания, держа журнал в сгибе локтя. В этом странном круге вокруг стола уже было что-то похожее на совет. Не официальный, не красивый, без гербов, церемоний и длинных титулов. Просто люди, которым за последние дни станция выдала достаточно правды, чтобы они больше не могли притворяться сторонними.

— Если нельзя спрашивать Крамма, надо спрашивать тех, кого Крамм не счёл важными, — сказала Агата.

Остен посмотрел на неё.

— Кого?

— Уволенных. Выгнанных. Переведённых. Тех, кто задавал вопросы и перестал числиться на станции. Савела, Миру, Лавра. Я называла их. Они могут помнить, что уходило через кассу, багажную и старый двор. А если не помнят, так я напомню. У меня память хорошая, особенно на тех, кто портил мне поставки.

— Где они сейчас?

— Савел, если не помер от своего упрямства, живёт в Южных Ключах. Мира у сестры в Тёплом Логу. Лавра не знаю. Его выгнали мальчишкой, но Клеш может знать.

Тимон перестал крутить карандаш.

— Может.

— Вот и отлично, — сказала Агата. — Видите, ваша светлость, не все полезные пути под платформой. Некоторые носят усы и делают вид, что у них плохая память.

— У меня выборочная память, — возразил Тимон. — Она бережёт меня от лишней честности.

— Сегодня не убережёт.

Остен не улыбнулся, но в его лице появилась рабочая собранность.

— Запишите имена, возможные места, связь со станцией и причину ухода. Не в общий журнал. Отдельно.

— Сколько у нас теперь отдельных журналов? — спросила я.

Марта ответила без задержки:

— Общий станционный. Кассовый. Находок. Жалоб и просьб. Закрытая выписка по тоннелю. Закрытая выписка по дневнику. Список свидетелей. Список людей Каменного Брода. Список подозрительных переводов. И теперь список тех, кого убрали после вопросов.

Я на секунду прикрыла глаза.

— Прекрасно. Ещё немного, и станция будет держаться не на рельсах, а на бумаге.

— Бумага хотя бы не исчезает с платформы, — сказала Марта.

— На этой станции я бы не зарекалась.