— Я не знаю всего, что сделала Наяра Локс, — сказала я. — Не помню её решений, её ошибок, её врагов. Не знаю, почему она оставила мне обрывки записей и почему все считают её виновной. Но я уже приняла эту станцию. Не потому что Крамм так написал. А потому что здесь есть люди, которых вычеркнули из списков, деньги, которые уводили под пол, рейсы без имён, жители, которым не пришла помощь, и имя женщины, которое превратили в приговор. Если дневник ждёт хозяйку, то я пришла.

Тишина стала очень плотной.

Потом замок открылся.

Не щелчком. Вздохом.

Дверь отступила внутрь на ладонь, и из комнаты смотрителя вышел воздух, который три года не видел живого дыхания. В нём были пыль, бумага, потухшие угли, холодный камень, старая кожа переплётов и что-то горькое, как невысказанное прощание.

Злата у порога закрыла рот ладонью.

— Борей, — прошептала она.

Мы вошли.

Комната смотрителя оказалась не такой большой, как я ожидала. Узкий кабинет, высокий шкаф с путевыми книгами, стол у окна, железная печка в углу, карта на стене, полки с фонарями, ящики для печатей, крючки для ключей. Всё лежало под слоем пыли, но не выглядело брошенным в панике. Скорее так, словно хозяин вышел на минуту и не вернулся, а комната всё это время держала его порядок.

На столе стояла кружка. Пустая. Рядом — очки в тонкой оправе, раскрытая книга учёта и деревянная линейка. У окна висел плащ. На спинке стула — шарф, сложенный аккуратно, как складывают вещи люди, которые верят в возвращение.

Злата не вошла, но я услышала, как у неё перехватило дыхание.

— Не трогать ничего без записи, — сказал Остен.

— Я уже открыла журнал, — ответила Марта.

Агата переступила порог, огляделась и вдруг стала тише. Не мягкой, нет. Просто осторожной.

— Борей всегда держал здесь порядок, — сказала она. — Даже пыль у него, наверное, лежала по ведомости.

— Так и есть, — отозвалась Злата из коридора, и в её голосе дрогнула улыбка, почти забытая. — Он говорил: если пыль легла ровно, значит, никто не совал нос без спроса.

Тимон поставил ящик с инструментами у двери.

— Пыль ровная. До сегодняшнего дня носы держались снаружи.

Я осматривала комнату и не сразу понимала, где искать дневник.

Если станция сказала «дневник ждёт хозяйку», это не значит, что он лежит посреди стола с бантиком и табличкой. Последняя станция любила, чтобы люди заслуживали ответы. Или хотя бы правильно задавали вопросы.

На столе была путевая книга Борея. Остен подошёл к ней, но не открыл сразу.

— Разрешите?

Злата ответила из коридора:

— Открывайте. Если он три года держал её закрытой, значит, ждал не меня.

Остен раскрыл книгу.

Страницы были заполнены аккуратным почерком: даты, рейсы, погода, состояние платформ, замечания по багажу, приход и расход, жалобы, отметки о задержках. Никакой истерики, никаких суеверных заметок. Борей Корень писал так, как, наверное, и жил: тщательно, сдержанно, веря, что мир можно удержать в порядке, если не лениться записывать.

Марта склонилась рядом.

— Последняя запись за день до исчезновения.

— Читайте, — сказала Злата.

Остен провёл пальцем над строками, не касаясь чернил.

— «Расхождения по багажной линии подтверждены. Пассажирские метки проходят без имён. Кассовый ход реагирует на стороннюю печать. Центральный надзор повторно не отвечает. Н. Локс прибыла без предупреждения. Требует доступ к закрытым книгам. Не доверяет Крамму. Возможно, единственная из центральных, кто не врёт».

Я закрыла глаза на одно дыхание.

Не доверяет Крамму.

Вот она, та же мысль, что в обрывке записки.

А ещё — «единственная из центральных, кто не врёт».

Прежняя Наяра, которую здесь считали холодной, резкой, виновной, могла быть единственной, кто в тот момент пришёл не за отчётом, а за правдой.

— Дальше? — спросила я.

Остен перевернул страницу.

Она была пустой.

Нет, не пустой. В центре виднелся отпечаток ладони. Не кровавый, не чернильный. Серый, как пепел, впитавшийся в бумагу. Отпечаток был мужской, широкий, с длинными пальцами.

Злата всхлипнула.

— Его рука.

Марта записала это, но перо у неё на секунду задержалось.

— Дневник не здесь, — сказал Тимон.

Он стоял у шкафа с путевыми книгами и смотрел на нижнюю полку. Там книги стояли слишком ровно. Как стены у человека, который хочет что-то спрятать за правильностью.

— Почему вы так думаете? — спросила я.

— Потому что Борей был смотрителем. Если ему надо было спрятать чужой дневник, он бы не положил его в свой стол. Стол проверяют первым. Шкаф — вторым. А вот под полкой, на которую все смотрят и думают «как аккуратно», можно сделать щель.

Он постучал по нижней планке.

Звук оказался пустым.

Агата скрестила руки.

— Клеш, мне даже не хочется спрашивать, откуда ты знаешь столько способов прятать чужое.

— Профессиональная деформация честного носильщика.

— Честного с какого года?