- Мне пора, Герман. Пойду смотреть ТАК на кого-нибудь другого, раз ты сдаешься.
Разворачиваюсь, чтобы уйти.
Герман вскакивает на ноги, роняя свою бутылку. Слышу звон стекла и его торопливые шаги. Замираю на месте. Даже зажмуриваюсь.
Герман подходит и сжимает меня в объятиях.
- Не уходи, прошу, - шепчет он. – Ты самый классный глюк из всех, что у меня были… останься со мной хоть ты…
- Герман… - я пытаюсь отстранится.
- Нет! Умоляю тебя, не исчезай… я выпил достаточно, чтобы ты осталась…
Герман ведет ладонями по моим рукам, а носом зарывается в волосы.
- Я готов умолять, если это поможет…
Герман неловко опускается на пол возле моих ног, ладони мужчины обхватывают мои лодыжки.
- Позволь мне видеть тебя еще хоть немного…
Руки бывшего мужа ползут вверх под подол моей длинной юбки, и я буквально цепенею. Сердце бьется в груди пойманной птичкой.
- Давай не возвращаться в реальность, - шепчет Герман, касаясь губами моего бедра через ткань. – хочу быть с тобой хотя бы в иллюзиях.
40
Прикосновения Германа меня обжигают. Будят в моей душе все сразу: непрожитую боль, страхи, острое чувство одиночества.
Отчаяние, с которым бывший муж сжимает на мне свои руки, рушит стены моего тайного чулана.
Того, в который я спрятала все свои чувства четыре года назад.
И на меня накатывает. Сердце разрывает на части. Перед глазами все плывет.
Он бросил, бросил меня! Жестоко предал, растоптав наши чувства! Слезы ручьем катятся из глаз.
- Нет, я не могу… - шепчу одними губами сквозь душащие слезы.
Сбрасываю с себя его руки и пячусь назад к выходу.
Герман остается на коленях. Не пытается встать. Смотрит на меня горящими безумием пьяными глазами.
- Я бы попробовал смириться, - невпопад бормочет он, - если бы она была счастлива… но Анюта будто похоронила себя…
Судорожно вдыхаю, смаргивая слезы.
- А что, если и так? – спрашиваю ледяным тоном. – С этим ничего не поделаешь…
- Я… попробую вернуть ее к жизни… - шепчет Герман будто сам себе.
- Я тебе не позволю! – выкрикиваю я резко.
- Конечно, - Герман продолжает разговор с собой. – Нужно заставить ее понять, что она все еще любит меня…
- Не любит!
- Значит, нужно влюбить ее заново… И Дашу тоже… Ты права, со мной им будет лучше, потому что никто не любит их так, как я!
- Что? – я снова пячусь к двери. – Герман. Как ты… да, черт, это уже слишком…
Я разворачиваюсь и сбегаю. Прочь от этого невыносимого мужчины. Нужно держаться подальше от его безумия.
Подумать только! Я пришла спасать его, а он теперь решил спасать меня!
А мне и так нормально!
Не нужно мешать мне спокойно жить!
Выбегаю из дома с раздраженным стоном.
Сажусь в машину и гневным шепотом выговариваю Степану Марковичу:
- Ваш сын невыносим! Непонятно что у него на уме вообще! Да пусть хоть совсем сопьется… Да я его ненавижу просто! Да сколько можно мешать мне жить, я вас спрашиваю? Зачем вы меня сюда притащили? Да он вообще слышит только себя. Плохо ему? Плохо? А мне каково, я вас спрашиваю?! Я отказываюсь играть в эти глупые игры… Почему вы улыбаетесь?
- Хорошо, - отец Германа по какой-то причине очень доволен. – Очень хорошо, Аня. Еще лучше, чем я рассчитывал. Я в Вас не ошибся…
- Да вы оба не в себе! – со злостью выговариваю я, стараясь не разбудить спящую в кресле Дашу.
- Просто замечательно! – отвечает мне Степан Маркович.
Замолкаю. А смысл продолжать разговор? И этот тоже видит только то, что хочет. А мои слова никого не колышут.
Яблоко от яблоньки…
Следующие несколько дней я пытаюсь делать вид, что поездки к Герману не было.
Ведь у меня было душевное равновесие! Было!
И все полетело к чертям после одного дурацкого разговора с бывшим.
Я готовлю утром завтрак и вдруг злюсь, вспоминая нашу нелепую перепалку. Мою посуду и начинаю плакать ни с того, ни с сего.
Просто иду по улице и ловлю ветром навеянную тоску в сердце.
Ну что это такое?
Воецкий опять мне все испортил. Что младший, что старший.
Ну зачем, скажите на милость, откапывать похороненные чувства? Ну запретила я себе страдать и отлично. Что плохого? Пусть сами страдают, если им нравится.
А я боюсь просто не справиться со всем тем, что скопилось в душе.
Давид как-то, поговорив с Дашей по видеозвонку, сообщает мне, что имел с Германом долгий обстоятельный разговор.
- Мне это не интересно, - я хмурюсь и отвожу от экрана глаза.
- Значит, Герман тебе не интересен, - говорит Давид, и я киваю. – И Глеб тебе не интересен.
Снова киваю.