га.Она взяла её. Его почерк — угловатый, быстрый, не похожий на то, каким он был в официальных документах — несколько слов: «Вернусь к обеду. Герт знает, где лавка с местными травами — ты хотела зайти. Не торопись ». Алина улыбнулась в бумагу.Вот так. Просто — «не торопись». Никаких «будь осторожна» или «возьми провожатого». Просто — не торопись. Она сложила листок и убрала в карман.Лавка с травами оказалась в квартале от рыночной площади — небольшая, с тёмными полками от пола до потолка, с запахом, который Алина могла бы описать как «если бы Марра переехала в город». Хозяйкой была женщина лет сорока пяти — молчаливая, внимательная, с руками в пятнах от настоев. Алина провела там больше двух часов.Потому что это было настоящим. Травы, которых не было в её мире. Препараты, составленные иначе, чем она привыкла, — но с той же логикой, той же идеей, тем же пониманием, что тело умеет чинить себя, если помочь правильно. Она задавала вопросы, хозяйка отвечала скупо, но по делу, и Алина записывала — в блокнот, который нашла у Герта, — и думала, что это нужно будет запомнить. Что это пригодится.Для чего пригодится — она не уточняла даже себе. Купила несколько банок — тысячелистник, дубовый шалфей, что-то с незнакомым названием, что хозяйка назвала «ночной корень» и сказала «от плохих снов». Алина купила две банки ночного корня, хотя снов у неё последние ночи не было — только тепло и темнота и его дыхание рядом.Она вышла из лавки с сумкой и пошла к резиденции. Было около полудня. Он сказал — к обеду. Значит, она успевает раньше него. Она думала о том, что поставит чайник и разберёт покупки, и он придёт — и она покажет ему, что нашла, и расскажет про ночной корень, и он, наверное, скажет что-то сухое и точное, как всегда, — и она засмеётся, и они пообедают, и это будет просто хороший день. Просто хороший день.И на лице сама собой появилась улыбка от такой простой мысли. От этой ощущения счастья и гармонии, понимания, как всё правильно и хорошо именно сейчас, именно здесь. Она вспоминала их ночь, его нежность, его страсть, его секундную остановку у ее двери утром.Она открыла дверь резиденции. В прихожей было тихо. Герт, похоже, вышел. Она сняла пальто, повесила на крюк, подняла сумку с травами. Из гостиной шли голоса. Она не прислушивалась.Просто шла к лестнице — мимо приоткрытой двери гостиной — и увидела.Потом стояла в коридоре и не двигалась. Потому что то, что она увидела, не укладывалось сразу.Каэрн стоял у камина. Иррина — та самая, светловолосая, красивая — стояла перед ним. И они целовались. Не так, как целуются случайно — не один человек тянется к другому неожиданно.Это был поцелуй, который бывает, когда оба. Её руки были у него на груди. Его рука — у неё на затылке.Алина стояла в коридоре. Три секунды. Пять. Десять. Больше.Потом они разошлись — Иррина отступила, и Алина увидела её лицо: глаза закрыты, выражение человека, который получил что-то долгожданное.— Я не переставал, — сказал Каэрн. Тихо. Голосом, которого Алина не слышала раньше — она думала, что знает все его голоса, но этот был другим. Глубже. Как что-то, что долго держали закрытым. — Ты знаешь это.— Знаю, — сказала Иррина.— Я должен был сказать тебе раньше. — Пауза.— То, что между нами — это не прошло.— Я ждала, — сказала Иррина. — Я всегда ждала.— Я знаю, — сказал он. — Мне жаль, что так вышло. Что я позволил нам потерять столько времени. И хочу всё вернуть.Иррина что-то сказала — тихо, Алина не разобрала. Потом: — А твоя целительница?Пауза.— Она просто помогла мне, — сказал Каэрн. — Я не забуду этого. Она хороший человек. Но это было временно. Это просто лечение. И у нас получилось. Но ты - другое. Ты моя жизнь.Алина отступила. Шаг назад. Ещё один. Беззвучно — она умела двигаться тихо, педиатрия учит этому, не будить детей, не пугать резкими движениями. Она взяла пальто с крюка. Сумку с травами. Вышла. Дверь закрылась за ней без звука.Она шла по улице и не думала. Не потому что нечего было думать. Потому что мозг просто отказался обрабатывать — как компьютер, который завис не от пустоты, а от переполнения.Она дошла до площади Семи Ветров. Фонтан работал. Вода шла с паром в холодном воздухе.Она опустилась на скамью у фонтана и поставила сумку рядом и смотрела на воду."Она помогла мне. Но это было временно. " Временно. Она думала о ночи — о его руке поперёк её живота, о его дыхании, о том, как он сказал «знаю » на «я здесь ». О том, что думала — вот это. Вот то, чего хотела.Думала о записке на столе: «не торопись ». Думала о «это было временно ». Думала о том, что он не видел её. Что они с Ирриной не знали, что она там. Что то, что говорят, когда не знают, что слышат — это и есть правда.Правда была простой. Она помогла. Он ей был благодарен. Это было настоящим — благодарность, тепло, что-то похожее на близость.Но Иррина была другим — давним, настоящим, тем, что семь лет и даже больше. Что навсегда. И когда он наконец смог говорить об этом — когда прошло заседание, когда угрозы отступили — он пошёл к ней.Он "не переставал ." Конечно, не переставал. Семь лет — это очень долго. Алина сидела у фонтана и не плакала. Слёзы придут потом — она это знала, они всегда приходят потом, когда остаёшься одна и можно.Сейчас было что-то другое: тихая, почти спокойная ясность. Как бывает после того, как долго не понимал — а потом понял. Она достала из кармана записку с его почерком. «Не торопись ».Сложила. Убрала обратно. Думала."Вот как это устроено" , - сказала она себе. "Ты пришла сюда случайно. Ты помогла — по-настоящему помогла. Ему стало лучше. Кайру стало лучше. Заседание прошло. Он снова видит. Это — хорошо. Это — настоящее .И теперь у него есть та, которую он любит. Та, которую любил всегда . Он будет в порядке."Это было болезненно. Это было — как вынуть из груди что-то, что успело прирасти. Не резать, а — медленно, осторожно, потому что нельзя оставить за собой рану.Алина выпрямилась. Взяла сумку. Встала.Тебе нужно домой , - сказала она себе. "У тебя есть мир. У тебя есть работа. У тебя есть мама, которая не знает, где ты, и ждёт. У тебя есть Машка с тортиком. У тебя есть дети, которых лечить, и Тамара, которая всё знает лучше всех, и ночные дежурства, и запах больничного коридора, и жизнь. Твоя жизнь. Твоя. Иди туда." Она собрала все свои оставшиеся силы и пошла обратно в резиденцию. Медленно. Не потому что устала. Потому что давала себе время сложить лицо правильно, пока шла. К тому времени, как дошла, лицо было правильным. Даже получилось приклеить улыбку.Иррины уже не было.Каэрн стоял в гостиной у камина — один, лицо обращено к огню, — и когда она вошла, повернулся к ней сразу.— Ты вернулась. — В его голосе было что-то тёплое — искреннее, она слышала. — Как лавка?— Хорошо, — сказала она и удивительно легко улыбнулась. — Нашла много интересного. Покажу потом.Она поставила сумку, сняла пальто. Всё — спокойно, привычно, как делала это каждый день. Он подошёл к ней. Его рука нашла её плечо — лёгко, привычно, как находит то, что уже знает наизусть, — и она не дрогнула.Позволила. Потому что дрогнуть — значит объяснять.— Замерзла? — спросил он.— Да. Но там красиво. - Она посмотрела на него снизу вверх — на это лицо, шрам, белые глаза с глубиной. — Снег начинается, кажется.— Слышу. По запаху.Она кивнула. Он что-то читал в её голосе — она чувствовала это. Он всегда читал в её голосе больше, чем она говорила. Сейчас тоже — голова чуть наклонилась, как наклоняется, когда прислушивается.— Что-то случилось? — спросил он.— Нет. — Она улыбнулась — она умела улыбаться так, что улыбка звучала правдиво. Семь лет медицины учат. — Просто думаю.— О чём?— О доме, — сказала она. Правда — просто не вся. Молчание.— Скучаешь? — спросил он тихо.— Да, — сказала она. — Иногда.Это тоже была правда. Он убрал руку с её плеча. Медленно. Она почувствовала, как исчезает тепло.— Пойдём обедать, — сказал он. — Герт оставил.— Хорошо.Они пошли на кухню, и Алина думала о том, что умеет держаться. Что это — её главный навык. Что сегодня вечером она скажет ему то, что нужно сказать. Не правду. Правду она не скажет. Потому что правда — это «я видела и слышала », а это значит объяснение, а объяснение значит «значит, ты всё время знал, что уйдёшь », и это ранит его — а она не хотела его ранить.Он не сделал ей ничего плохого. Он просто любил другую. Это не преступление. Она скажет то, что объясняет уход без боли для него.После обеда, когда Герт убрал со стола, Алина сказала:— Мне нужно поговорить с тобой.Он обернулся к ней сразу и подобрался, почувствовав что-то по голосу, по тону.— Слушаю.Она сложила руки на столе.— Мне нужно домой, — сказала она. — По-настоящему.Пауза.— Я думала об этом всё утро. Пока ходила. — Она говорила ровно, обдуманно, каждое слово на своём месте. — Каэрн, у меня есть мир. Я ушла — упала с моста, случайно, незапланированно — и там осталось всё: мама, работа, люди, которые, может быть, меня ищут. Я не могу оставаться здесь бесконечно.Он молчал.— Я здесь уже больше месяца, — продолжала она. — Кайр поправился. Заседание прошло. Ты видишь — не полностью, но видишь, и это будет лучше. — Голос её был ровным. — Я сделала то, что могла. Теперь мне нужно идти.— Ты говоришь о деле, — сказал он. Тихо.— Я говорю о жизни, — сказала она. Долгое молчание. Она смотрела на него — и видела: он слушает её голос, ищет в нём то, что под словами. Она знала это. И удерживала голос ровным, тёплым, спокойным — без боли, которая была, без того, что видела и слышала два часа назад.— Мы говорили о будущем, — сказал он. — Вчера ночью. Или я неверно понял?— Нет, — сказала она. — Ты понял верно. — Пауза. — Каэрн, вчера ночью было настоящим. Ты для меня важен. Очень. — Она смотрела на него прямо. — Именно поэтому я должна быть честна. У меня есть жизнь, которую нельзя бросить навсегда. Мама живёт одна. Я — всё, что у неё есть. Я не могу остаться здесь и позволить ей думать, что я пропала.Это была правда. Настоящая — одна из настоящих. Та, которую не нужно было придумывать. Он смотрел на неё — глазами с глубиной — и молчал. Она видела, что он думает. Что что-то в его лице работает — собирает, взвешивае