— Ещё одно, — сказала Лейра. — Сейрин знает про мага. Он не случайно предложил лечение — он предложил его именно сейчас, когда лечение занимает время и внимание. Пока Каэрн занят надеждой — он не смотрит по сторонам.

— Вы думаете, лечение — ловушка?

— Маг настоящий. Лечение настоящее. Но момент выбран не случайно. — Лейра встала. — Скажи Каэрну. Сегодня.

Она сказала ему всё за ужином. Слово в слово — без своих оценок, только факты. Каэрн слушал молча, и броня опускалась с каждым словом — все засовы, всё закрыто.

Они разработали план вместе с Лейрой — запрос, сроки, союзники. Следующие три дня были плотными: встречи, разговоры, подготовка к заседанию, и всё это — на фоне третьего сеанса, который приближался, и Алина держала в голове обе вещи сразу, как держат два хрупких сосуда в руках.

В очередной вечер он попросил её читать вслух.

Она взяла первую попавшуюся книгу и читала час. Он сидел у камина и слушал, и это была одна из тех вещей, которые она, как теперь понимала, будет помнить долго: его лицо в свете камина, когда он просто слушает её голос.

Вечером перед третьим сеансом они почти не разговаривали. Сидели рядом у окна — Аш'Корум внизу, с огнями и розмарином, — и она думала, что это тоже будет помнить.

Вейр работал дольше, чем в прошлые разы.

Алина ждала в коридоре и не могла сидеть. Ходила от двери до окна и обратно, и думала, что это, наверное, смешно: она, которая всегда говорила пациентам «не нервничайте», теперь ходила по коридору мага и считала шаги. Тридцать два шага туда. Тридцать два обратно. Снова.

Она ловила себя на том, что прислушивается к звукам за дверью, хотя знала, что ничего не услышит — Вейр работал тихо. Она прислушивалась не к звукам. Она прислушивалась — к нему. Как будто сквозь дверь и стену можно было услышать, как он там, как переносит, не больно ли.

После первого сеанса она держала его руку в темноте.

Сейчас — только коридор, и дверь, и двадцать минут ожидания, которые тянулись как два часа.

Она думала о том, что началось больше месяца назад в руинах замка — ночью, с антисептиком и полупустой аптечкой, и огромным слепым драконом, который позволил ей подойти, и человеком в дверном проёме, который сказал «уходи» и не ушёл сам.

Она думала о том, что если сейчас откроется дверь и Вейр скажет «ничего не изменилось» — она выдержит. Потому что научилась держаться рядом с болью, не убегая от неё. Но она очень, очень не хотела этого слышать.

Дверь открылась через два часа. Вейр вышел с тем лицом, с которым выходят, когда нужно подобрать слова, и Алина подобралась вся — как перед результатом анализов, когда уже видишь, что скажет врач, по тому, как он входит.

— Ну? — Голос вышел ровнее, чем она ожидала.

— Частичное, — сказал Вейр. — Сейчас — частичное. Контуры, свет и тень, силуэты. Деталей пока нет. Но это не предел — при правильном уходе через несколько месяцев может быть больше. Динамика хорошая.

Алина прислонилась к стене.

Она приказала себе не реагировать раньше, чем войдёт к нему. Это был медицинский рефлекс — не показывать эмоции в коридоре, не до того, как увидишь пациента.

Рефлекс не сработал.

Она почувствовала, как что-то горячее поднялось от груди к горлу, и зажмурилась на секунду, и сделала три вдоха, и открыла глаза.

Он видит. Не так, как раньше. Но — видит.

— Можно войти?

— Да.

Она открыла дверь.

Каэрн сидел у стола, опустив голову — не от боли, она видела это сразу, слишком хорошо знала, как выглядит его боль, — а от чего-то другого. От чего-то, что происходит, когда мир меняется медленно и ты пытаешься это осознать, и не можешь ещё, и просто сидишь.

Она подошла. Встала перед ним.

Он поднял голову — и она увидела: глаза изменились. Незначительно, едва, — но там, где раньше была абсолютная пустота, теперь было что-то. Какая-то глубина. Как будто за стеклом появился свет.

— Каэрн.

Он молчал секунду. Долгую.

— Ты стоишь прямо, — сказал он тихо. — Ты — рыжая.

Голос его был странным. Не взволнованным в том смысле, в котором бывают взволнованы люди на радостных событиях. Тихим. Потрясённым — вот нужное слово. Потрясением человека, которому дали то, во что он давно перестал верить, и он пока не понимает, как с этим быть.

— Да, — сказала она.

Голос её сломался. Не совсем — не до слёз, но на полтона, на ту едва уловимую трещину, которая бывает, когда держишься изо всех сил и почти удерживаешь. Она слышала эту трещину в своём голосе и думала, что, кажется, «держаться» больше не получается.

— Рыжая, — повторила она. — Это давно известно.

Он поднял руку — медленно, как делал всегда, когда искал её в пространстве, — нашёл её лицо. Но теперь это было иначе. Не вслепую, не читая темноту пальцами. Его пальцы шли туда, куда он смотрел — туманно, смазанно, как смотрят сквозь запотевшее стекло, — но смотрел. Он видел её. Смутно, неточно, неполно — но видел.

Пальцы легли на её щёку.