— Нет, — я покачал головой. — Исцеление — не моя сфера. Им придётся перетерпеть эту болезнь, пройти через все круги ада, которые она уготовила. Но я могу сделать так, чтобы их организмы справились, чтобы они выздоровели и прожили нормальную, долгую жизнь... если, конечно, какая-нибудь другая напасть не скосит их раньше времени. От глупости и случайностей я защитить не в силах.

— Этого недостаточно, — отрезала королева. — Их родители должны знать. Им нужна уверенность. Какой-нибудь знак, доказательство, что девочки не умрут.

— Люди, — я покачал головой. — Вы всегда такие неверующие и требуете знамений и подтверждений. — Хорошо. Я оставлю на них след, — протянул руку и прижал большой палец ко лбу старшей девочки. Зелёное сияние вспыхнуло под подушечкой, и когда убрал руку, на коже, прямо поверх гнойных язв, остался крошечный, переплетённый в замысловатый узел символ, который слабо пульсировал изумрудным светом. Я повторил с младшей.

— Это моя печать, — пояснил я отодвигаясь. — Пока она горит, ни одна болезнь не сможет взять верх. Она погаснет, когда кризис минует.

Я поднялся с кровати и сделал шаг к королеве и тут же заметил кое-что любопытное.

Несмотря на всё её бравое заявление в карете, что я её не пугаю, сейчас, когда я приблизился, в её глазах мелькнула тень нервозности. Зрачок чуть дрогнул, дыхание на миг сбилось. Она пыталась скрыть это, но я видел.

В замкнутом пространстве кареты я уже успел уловить её запах, но сейчас, в этой комнате, пропитанной кислым духом болезни, он пробился ко мне особенно отчётливо. Кедр и мирра, должно быть, от какого-то дворцового благовония, въевшегося в одежду, и лёгкая, едва уловимая нотка шалфея. Но под всем этим — запах смерти. Пот, кровь, ладан, тела, которые только начали разлагаться. Она пропахла моим миром насквозь и пахла как дом.

Странное, непривычное тепло шевельнулось где-то в груди. Я хотел вдохнуть глубже, приблизиться, но девушка резко поднялась и развернулась на каблуках и, не сказав ни слова, вышла из спальни, оставив меня стоять посреди комнаты. Никакого почтения, словно я её слуга, а не Повелитель Мёртвых!

Я последовал за ней. В холле нас ждала вся семья, и ещё несколько человек, теснившихся у стен с тревогой на лицах.

— Они должны пройти через болезнь, — громко произнёс, и все взгляды устремились на меня. — Но они выживут. Мне жаль, что я не могу исцелить их мгновенно. Если кто-то ещё в доме заболеет, сообщите во дворец, и я приду.

Мать Роуз — женщина с такими же тёмными глазами, как у дочери, но потухшими от слёз, шагнула ко мне. Прежде чем я успел отстраниться, она схватила мою руку и прижалась к ней губами.

— Спасибо, — прошептала она, целуя мои пальцы. — Спасибо тебе, добрый человек.

Я смотрел на неё сверху вниз с отстранённым, почти клиническим интересом. Сочувствие — да, оно было. Я не был лишён сострадания, как думали некоторые. Но оно всегда было слегка отстранённым, как у врача, который жалеет пациента, но не позволяет этой жалости мешать лечению.

— Сообщите мне, когда будут похороны Роуз, — я осторожно высвободил руку и пожалел о том, что сказал. Слова прозвучали грубо.

На лице матери отразилась новая волна боли. Королева, стоявшая рядом, вздрогнула, и я увидел, как горе снова накрыло её с головой.

— Всё, что вам нужно... — выдавила она наконец. — Всё, что в моих силах...

Мать Роуз обняла её. Крепко, по-настоящему, как обнимают только самых близких.

— Мы знаем, Рейвен. Я хотела сказать, Ваше Величество.

— Для вас это всегда Рейвен, — прошептала королева в плечо женщины, и я увидел, как её плечи мелко задрожали.

Я смотрел и чувствовал... что-то. Что именно — не мог определить. Зависть? Тоску? Я не знал, когда в последний раз кто-то обнимал меня вот так. Наверное, никогда.

Наконец, Рейвен... отличное имя для той, кого отметила смерть, заставила себя отстраниться. Мы сразу же направились на улицу, где мороз сразу же впился в мою голую кожу.

Карета ждала.

Я слышал, как Рейвен сказала кому-то из стражников, что мы возвращаемся и ещё, что нужно распорядиться приготовить комнату для «пленённого бога».

Пленённый бог! Забавно звучало, особенно если я сам остался. Тем не менее я не стал спорить, а просто забрался в карету.