Я слушала их обмен и неожиданно чувствовала, как напряжение немного отпускает. Не потому, что стало безопасно. Просто рядом были люди, способные спорить о честности писарей по дороге к заброшенному родовому дому, где меня мог ждать ответ на вопрос, жива ли прежняя Дарина хотя бы в следах памяти.

Иногда нормальность держится на таких мелочах.

Дорога к Ладожскому поместью отличалась от пути к маяку. Там был открытый север, лед, ветер и пустота. Здесь — старый лес, низкие холмы, черные стволы сосен и редкие каменные столбы у обочины. На них когда-то был выбит знак Ладожских, но снег и время стерли края. В нескольких местах знак расколот: круг остался, крыло исчезло.

Тело узнавало дорогу.

Я не могла объяснить это иначе. На повороте у высохшего ручья грудь сжалась. У каменного моста рука сама потянулась к окну, будто я хотела убедиться, что на левом столбе все еще есть трещина. Она была. Узкая, косая, заросшая льдом.

— Здесь Дарина любила останавливаться, — сказала я прежде, чем поняла, что говорю.

Радана подняла глаза.

— Вы вспомнили?

— Не совсем. Скорее тело знает.

Буревой помолчал, потом неожиданно сказал:

— Родовые дороги часто помнят кровь. Не надо стыдиться.

— Я не стыжусь.

— Врете плохо.

Радана хмыкнула.

Я посмотрела на князя.

— Вы всегда так разговариваете с женщинами, которых едва знаете?

— Нет. С теми, кого знаю давно, грубее.

Мне пришлось отвернуться к окну, чтобы скрыть улыбку.

Ладожское поместье появилось за поворотом внезапно.

Дом стоял на высоком берегу замерзшего озера. Не крепость, как дом Воронцов, а большой родовой двор: каменный главный корпус с деревянными галереями, две боковые башни, старый сад под снегом, хозяйственные строения у нижнего склона. Крыши просели под белой тяжестью, окна были закрыты ставнями, только в центральной части горело несколько огней.

Когда-то это место могло быть красивым.

Сейчас оно выглядело не мертвым, а задержавшим дыхание.

Серебряный знак на моем запястье потеплел еще до того, как сани остановились.

— Печать? — спросила Радана.

— Да. Но спокойно.

Аскольд подъехал к дверце.

— Мы вошли на землю Ладожских. Дальше некоторые места могут отвечать только вам. Не открывайте ничего без Раданы рядом.

— И без вас?

— Я не Ладожский.

— Но вы Воронец.

— Именно. Старые дома не всегда рады чужой силе.

Он сказал это спокойно, но я увидела, как его лошадь переступила на месте, будто почувствовала то же. Даже драконья кровь, кажется, не любила входить туда, где другой род держал свои клятвы.

У крыльца нас встретил старик в длинном тулупе. Худой, сутулый, с белыми бровями и глазами, которые слезились от ветра. Он опирался на посох, но стоял упрямо, не позволяя молодому слуге поддержать себя.

— Кто по делу? — спросил он вместо приветствия.

Ратибор Лесницкий сразу шагнул вперед.

— Высокая канцелярия проводит осмотр по решению совета. Подготовьте ключи и опись.

Старик посмотрел на него так, будто увидел пустую корзину.

— Я спросил: кто по делу?

Князь Буревой громко рассмеялся.

— Хороший старик. Мне нравится.

Аскольд спешился.

— Осмотр проходит при участии госпожи Дарины Ладожской-Воронец, наследницы рода. Я — Аскольд Воронец, представитель дома по браку и защите. Князь Горислав Буревой — от совета. Радана Берестова — целительница.

Старик медленно повернул ко мне голову.

В его лице что-то изменилось. Не радость. Не облегчение. Скорее боль, которую слишком долго держали сухой.

— Госпожа вернулась, — сказал он.

Ратибор раздраженно поправил перчатки.

— Госпожа прибыла для осмотра, не для восстановления владения.

Старик не посмотрел на него.

— Я Евсей, сторож Ладожского дома. Ключи держу, пока дом держит меня. Проходите, госпожа.

Он поклонился мне не как обвиняемой и не как жене Воронца. Как хозяйке.

От этого стало неожиданно трудно дышать.

Я ступила на крыльцо.

Доски под снегом скрипнули. Тело снова отозвалось знакомой болью: здесь прежняя Дарина когда-то бегала в детстве? Плакала после смерти родителей? Возвращалась перед трагедией? Я не знала. Но дом знал ее. И теперь смотрел на меня всеми закрытыми окнами.

Внутри пахло холодным деревом, воском, старой пылью и сухими травами. Центральный холл был широкий, но почти пустой. Со стен сняли часть портретов — остались светлые прямоугольники на темных панелях. Несколько сундуков стояли у лестницы под канцелярскими пломбами. У правой двери висела новая табличка: “Опись имущества. Вход по разрешению”.

Ратибор сразу оживился.

— Начнем с опечатанных сундуков.

— Нет, — сказала я.

Он повернулся.

— Госпожа, порядок осмотра определяет представитель канцелярии.

— Вы наблюдатель. Порядок определен советом: родовые вещи фиксируются при мне. Начнем с родовой комнаты.

— Она может быть заперта.

— Тем более.

Его губы сжались.

Князь Буревой с удовольствием потер руки.

— Я за родовую комнату. Сундуки никуда не убегут. Хотя с канцелярскими пломбами всякое бывает.