— Вы понимаете, что если в Ладожском доме что-то было, они могли уже забрать?

— Понимаю.

— Тогда зачем мы едем?

— Потому что не все вещи Ладожских открываются чужой печатью. И потому что Кленецкий слишком настойчиво показал рисунок кольца при вас.

Я медленно отложила перо.

— Вы заметили.

— Вы не побледнели. Не вздрогнули. Не сказали лишнего. Но ваша печать ударила так, что я почувствовал отклик со своей стороны стола.

Я сжала пальцы.

— Вы чувствуете мою печать?

— Когда она зовет слишком громко.

— Она не звала.

— Тогда защищалась.

Это было хуже. Защита значит опасность. Или узнавание.

Я встала и подошла к окну. Двор внизу уже готовился к выезду. У ворот стояли сани, рядом — несколько всадников. Свет фонарей отражался в снегу тусклыми пятнами.

— Я видела это кольцо раньше, — сказала я.

Аскольд молчал.

Не давил. Не уточнял сразу. Просто ждал.

— Не здесь, — продолжила я. — Не в этом доме и не в памяти прежней Дарины. В своем мире. В том кабинете, где меня убили.

Слова прозвучали спокойно. Слишком спокойно для смысла.

Аскольд не подошел ближе.

— Вы уверены?

— Да.

— Такое кольцо могло быть похоже.

— Нет. То же кольцо. Тот же знак. Та же царапина на краю крыла. Я помню, потому что успела рассмотреть его перед тем, как все исчезло.

За окном стражник поправил сбрую у лошади. Обычное движение, обычное утро. А у меня за спиной мужчина, с которым меня связывали чужой брак, обвинение, истинный отклик и теперь еще признание, что я пришла из другого мира через родовой ключ его жены.

— Почему вы говорите это мне сейчас? — спросил Аскольд.

Хороший вопрос.

Не “вы лжете”. Не “это невозможно”. Не “кто вы”. Именно почему сейчас.

— Потому что в Ладожском доме могут быть ответы, которые касаются не только дела. И если я увижу что-то, что знает не Дарина Ладожская, а я, вы все равно это заметите.

— Да.

— Лучше я скажу сама, чем вы решите за меня.

Он долго смотрел на меня. В его глазах было нечто, похожее на осторожное понимание. Не принятие. Не доверие без доказательств. Но готовность держать вопрос открытым.

— Я не знаю, что вы такое, Дарина.

От этих слов стало больно, хотя я сама ждала чего-то подобного.

Он добавил:

— Но я знаю, что вчера вы могли отдать меня Кленецкому одним удобным обвинением. Не отдали. Сегодня вы могли скрыть связь с кольцом. Не скрыли. Для меня этого достаточно, чтобы ехать в Ладожский дом рядом с вами, а не против вас.

Я повернулась.

— Рядом — это не вместо меня.

— Я понял.

— И если там будет что-то о прежней Дарине...

Голос все-таки дрогнул.

Аскольд услышал.

— Мы узнаем, — сказал он.

— Вы говорите так, будто это легко.

— Нет. Я говорю так, потому что другого честного ответа нет.

В этом был весь он: не утешать, если нечем; не украшать боль; не обещать того, что не держит в руках. В другой жизни мне бы это понравилось быстрее. В этой — раздражало и спасало одновременно.

Через полчаса мы выехали.

Кортеж получился меньше, чем требовал совет, и больше, чем хотелось мне. Аскольд, Тихон и трое стражников дома Воронцов. Радана. Князь Буревой как представитель совета. Два писаря — один от Милорада, другой от совета. И канцелярский наблюдатель, которого Кленецкий все-таки протолкнул в состав, хотя не смог сделать главным.

Звали его Ратибор Лесницкий.

Невысокий, сухой, с тусклым лицом и глазами человека, который привык видеть не людей, а строки для отчета. Он держался рядом с князем Буревым, но все время поглядывал на меня. Не враждебно. Скорее расчетливо.

— Не нравится мне этот писарек, — сказал Буревой, когда мы уже отъехали от крепости и сани пошли по северной дороге.

Князь ехал в тех же санях, что и мы с Раданой. Аскольд снова держался верхом рядом. Я уже начала подозревать, что он просто не умеет находиться в закрытом пространстве, если рядом есть опасность.

Буревой оказался крупным пожилым мужчиной с рыжевато-седыми усами, широкими ладонями и голосом, от которого хотелось выпрямить спину. На совете он казался просто упрямым северным дворянином. В дороге стал похож на старую крепкую дверь, которую не так-то просто вынести плечом.

— Ратибор? — спросила я.

— Он самый. Слишком тихий. Хороший писарь должен скрипеть пером и ворчать. Если не ворчит — значит, пишет не то, что видит.

Радана, сидевшая напротив, сухо сказала:

— По вашей логике Милорад идеален.

— Милорад старый язвительный гриб, но пишет честно. Это редкость.

— Передам ему ваше восхищение.

— Не надо. Он начнет гордиться.