— Тогда берегите силы, Дарина Яровна. Северный маяк не любит тех, кто приезжает за чужими ответами.

— Значит, я приеду за своими.

Мы пошли дальше.

У ворот Аскольд помог Радане подняться в сани, потом протянул руку мне. Не схватил, не поторопил. Просто предложил опору. Я могла отказаться и забраться сама, но ступень была скользкой, а падать перед Ладиславой было бы слишком щедрым подарком.

Я вложила пальцы в его ладонь.

На секунду запястье стало теплым.

Не больно. Не страшно. Просто знак под кожей отозвался на его близость так уверенно, будто мое тело уже приняло то, что разум отказывался признавать.

Я убрала руку сразу, как только оказалась в санях.

Аскольд сделал вид, что не заметил.

За это я была ему почти благодарна.

Дорога к Северному маяку шла вдоль черного леса и дальше, к замерзшему проливу. Крепость осталась позади быстро: сначала пропали башни, потом синий огонь над воротами, потом и сама стена растворилась в сером снегу. В санях было тесно, но тепло. Радана села напротив меня и сразу велела пить горький настой. Тихон ехал снаружи, рядом с возницей. Аскольд не сел внутрь. Он шел верхом чуть впереди и слева, в поле моего зрения через небольшое окно.

— Он всегда так? — спросила я.

Радана достала из сумки тонкий шерстяной платок и завернула в него склянку.

— Как именно?

— Рядом, но не рядом.

— Генерал? Да. Он любит держать место, откуда успеет приказать, ударить и обвинить себя, если что-то пойдет не так.

— Вы давно его знаете?

— Достаточно, чтобы не путать его с удобным человеком.

— А с хорошим?

Радана посмотрела на меня внимательно.

— Хорошие люди иногда делают страшно плохие вещи, когда считают себя правыми. Плохие иногда полезны, пока боятся наказания. Я целительница, Дарина Яровна. Я давно перестала делить людей на красивые полки.

— А меня?

— Вас пока некуда ставить. Вы меняете полки быстрее, чем я успеваю подписывать.

Я усмехнулась, но тут же поморщилась: слабая боль от запястья поднялась к локтю.

Радана заметила.

— Печать?

— Немного.

Она пересела ближе, взяла мою руку, проверила знак через ткань. Действовала быстро и уверенно, без лишней осторожности.

— После вчерашнего она будет реагировать на сильные места. Маяк — сильное место. Не пугайтесь каждого отклика, но говорите, если боль станет острой.

— Хорошо.

— И не скрывайте слабость из гордости. Слабость, которую признают вовремя, не становится чужим оружием.

Я посмотрела в окно, где рядом с санями двигалась темная фигура Аскольда.

— А если ее уже сделали оружием?

— Тогда забирайте обратно.

Просто. Почти грубо. Очень по-радановски.

Я допила настой и заставила себя сосредоточиться не на теле, а на деле. Пока мы ехали, я мысленно раскладывала найденное: подложная печать в архивном журнале, пропавшая копия приказа, правка в поставочной книге, синий осколок у Степана, исчезновение Жарина, оговорка Ладиславы. Все это сходилось у Северного маяка, но пока не давало ответа на главный вопрос.

Почему именно прежняя Дарина?

Ее печать использовали. Ее имя поставили под приказ. Ее хотели вывести из дома через развод и лишить родовых вещей. Значит, она была не случайной удобной жертвой. В ней или в Ладожских было что-то нужное.

Ключ.

Слово всплыло из последствий развода.

Родовой ключ Ладожских.

Я еще не знала, что он открывал, но кто-то явно считал его ценнее девяти жизней.

Через час лес стал редеть. Ветер усилился. Снег больше не падал сверху, а летел сбоку, мелкий, колючий. Сани повернули на узкую дорогу между низкими каменными столбами. На каждом был выбит знак Северного крыла, но часть знаков почернела от гари.

— Мы близко, — сказала Радана.

Я и сама поняла.

Запястье нагрелось так, будто под тканью лежал маленький уголь. Серебряная печать не светилась, но пульсировала в такт движению саней. Чем ближе мы подъезжали, тем сильнее становилось странное чувство: не страх, не чужая память, а напряжение перед местом, где ложь слишком долго лежала поверх смерти.

Сани остановились у каменной гряды.

Дальше дороги почти не было. Только наст, ледяные выступы и разрушенная башня на краю пролива.

Северный маяк оказался ниже, чем я представляла, но от этого не менее страшным. Черная каменная башня стояла на выступе скалы, уходившей в замерзшую воду. Верхняя часть была разрушена: одна сторона обвалилась, зубцы сгорели, в стене зиял пролом. На снегу вокруг торчали обугленные балки. Красные охранные ленты уже почти занесло, но они все еще отмечали границу осмотра.

Перед входом в башню стояли девять деревянных столбиков.

На каждом имя.

Не могилы. Наверное, тела похоронили в другом месте. Но здесь оставили метки, чтобы место не стало просто объектом в деле.

Я подошла к ним медленно.