Я замираю на пороге. Даже с расстояния в несколько метров видно, что работа предстоит титаническая. Темный, почти черный фон. Видны серьезные утраты, зияющие проплешины левкаса до самой доски, сеть глубоких кракелюр. Но в том, что сохранилось, угадывается рука хорошего, возможно, даже столичного мастера.

— Вот она, — говорит Михаил Юрьевич, наблюдая за моей реакцией. — Наследие прадеда. Чудом уцелела.

— Можно? — спрашиваю я, уже надевая тонкие хлопковые перчатки.

Он кивает.

Я подхожу, включаю свою УФ-лампу. Синеватый свет выхватывает из темноты более поздние записи, грубые ретуши, которые не видны при обычном свете. Беру лупу, осторожно, не касаясь поверхности, изучаю кракелюр. Он “живой”, не сквозной, что хорошо. Потом проверяю зондом на отслоение. В нескольких местах левкас звенит тревожно.

Михаил Юрьевич молча наблюдает, не мешая. Его молчание — не давление, а уважение к процессу.

— Предварительный вывод, — говорю я наконец, выключая лампу и откладывая инструменты. — Икона нуждается в комплексной реставрации. Первоочередные задачи: укрепление грунта и красочного слоя, устранение деформации доски, затем удаление поверхностных загрязнений и потемневшей олифы. Только после этого можно будет оценить сохранность авторской живописи и говорить о тонировках.

— Многие говорили, что авторского слоя уже нет. Что это поздняя, грубая запись.

— При ультрафиолете видно, что основные личные письма, то есть лицо, руки, переписаны сильно, возможно, в XIX веке. А вот одежда, фон там, под наслоениями, может сохраниться более ранняя живопись. Гарантий дать нельзя, но шанс есть. В любом случае, даже если авторский слой утрачен, задача остановить разрушение и привести памятник в экспозиционный вид, максимально сохранив все исторические слои, включая и поздние записи, как часть ее биографии.

Он слушает, скрестив руки на груди.

— Сроки? Стоимость?

— Сроки… при условии, что это будет моим основным проектом, сразу после завершения работы с картиной Андрея Петровича, — я делаю ударение на слове “основным”, — предварительно, от восьми до двенадцати месяцев. Это не быстрая работа. Стоимость будет складываться из материалов, исследований и почасовой ставки. Я подготовлю подробную смету после полной диагностики, включая рентгенографию, если вы разрешите. Предварительный диапазон…, — я называю цифру, от которой у меня самой слегка перехватывает дыхание. Это в несколько раз больше, чем гонорар от Андрея Петровича.

Михаил Юрьевич не моргнул и глазом. Он подходит к иконе, проводит рукой по воздуху над ее темной поверхностью, не касаясь.

— И вы рискнете взяться за нее, учитывая сложность и все риски? Вы же понимаете, что я не оставлю вас в покое, если вы что-то испортите?

— Я все понимаю и осознаю все риски, — уверенно произношу, хотя внутри есть легкая дрожь. Работа действительно очень и очень сложная, но я не могу от нее отказаться только из-за страха.

— Значит, восемь месяцев… Доверить семейную реликвию на восемь месяцев человеку, с которым я знаком час… Это большой риск, Ольга Сергеевна.

— Понимаю. Вы можете запросить рекомендации у Андрея Петровича, изучить мое портфолио, дипломы. Я готова работать под периодическим вашим контролем, предоставлять фотоотчеты на каждом этапе. Предоставить вам доступ в мою мастерскую, в любое время моего нахождения там. Вы можете приходить хоть каждый час, если это не будет сказываться на моей работе. Но главная гарантия — это сам объект. Если я сделаю что-то непрофессионально, это будет видно сразу. И работа остановится. Для меня репутация дороже.

Он поворачивается ко мне, его серебристый взгляд изучающий.

— Почему вы так хотите взяться именно за эту сложную работу? У вас же есть выгодный заказ от Петровича.

Вопрос неожиданный и точный.

— Проект Андрея Петровича важен для меня. Но эта икона…, — я смотрю на темный лик, — это вызов. Профессиональный. А в моей ситуации…, — я осторожно подбираю слова, не желая вдаваться в личное, — жизненные обстоятельства требуют больших усилий. И рискованных решений. Этот заказ мог бы стать таким решением.

Я не говорю про то, что мне необходимы деньги, но он, кажется, понимает. Его лицо не выражает ни жалости, ни снисхождения.

— Вы говорите как человек, который знает цену и труду, и предмету, — медленно произносит он. — И, что важно, не сыплет обещаниями, а говорит о проблемах.

Он молча смотрит на икону, потом на меня.

— Хорошо. Я согласен поработать с вами. Под моим контролем, с четким графиком отчетности. Готовьте контракт и смету. Я изучу ваши документы. И… давайте начнем с диагностики. Сделаем рентген. Я договорюсь в реставрационном центре при музее.

Облегчение, острое и сладкое, разливается по мне. Но я держусь.

— Спасибо за доверие, Михаил Юрьевич. Я не подведу.

— Верю, — коротко кивает он. — Иначе бы не соглашался.

Когда мы заканчиваем с обсуждением организационных деталей, он вдруг спрашивает:

— У вас же уже есть один крупный проект. Почему решили взять еще? Это отнимает колоссальное количество времени и сил. Можно было выбрать что-то полегче.