Он спрашивает, с кем я ходил на тусовку, и я лгу, что был один. Он пишет, что ходить на вечеринки в одиночку небезопасно, и мне нужен кто-то, кто будет за мной присматривать.

— Мне двадцать три. За мной не нужно присматривать, — печатаю я ему в ответ.

— Мне пятьдесят, и мне все еще нужно, чтобы твоя мама приглядывала за мной, — пишет он.

Я избегаю ванной комнаты так долго, как только выдерживает мой мочевой пузырь, но когда ситуация становится критической, я собираюсь с духом и иду туда, отчаянно молясь, чтобы Дейна там не оказалось.

Как только я убеждаюсь, что внутри никого, то наглухо запираю обе двери и справляю нужду. И только подойдя к раковине, чтобы вымыть руки, замечаю свои вчерашние вещи – они лежат на моей половине столешницы, абсолютно сухие, аккуратно сложенные и пахнущие ароматическими гранулами, которыми Джосселин щедро затаривает прачечную.

Прачечная. Теперь это слово навсегда приобретет для меня совершенно определенный подтекст. Как мне вообще стирать свои вещи и не вспоминать стиральную машинку, на которую опирался Дейн, пока тот парень отсасывал ему?

Отражение в зеркале пугает. Искаженное и изможденное. Я все еще в безрукавке Дейна и его хлопковых джоггерах. Одежда мне немного велика, и я ненавижу то, насколько в ней до дрожи комфортно. Ненавижу, что вещи были несвежими, когда я натягивал их на себя, и что теперь они пахнут Дейном. И больше всего я ненавижу то, что до нынешнего моменты мне даже не приходило в голову их снять.

Вернувшись в спальню, я скомканно запихиваю свою вчерашнюю одежду в нижний ящик комода, который мы делим с Талией, и сдираю с себя пропитанные запахом Дейна вещи, меняя их на свою домашнюю одежду. Дейну будет абсолютно насрать, сложу я его шмотки или нет, ведь они у него все равно вечно мятые, поэтому я возвращаюсь в ванную и бросаю их небрежным комом на его половине столешницы. Не успеваю я дойти обратно до своей комнаты, как ручка двери, ведущей на половину Дейна, дергается, и мой желудок ухает вниз. Я так надеялся, что его нет дома, но, возможно, он страдает от такого же тяжелого эмоционального похмелья, как и я.

Как последний трус, я жду, пока ручка не повернется окончательно, и лишь тогда пересекаю кафельный пол в сторону своей двери. Резко развернувшись, я бросаюсь к своей спальне, но Дейн оказывается проворнее, и его дверь со скрипом приоткрывается.

— Коннор.

Почему мое имя, произнесенное его глубоким баритоном, заставляет меня заледенеть на месте? Почему я просто не игнорирую его и не захлопываю дверь между нами, ведь все же так просто?

Но я прячу дрожащие руки в карманы и медленно оборачиваюсь, продолжая упрямо сверлить взглядом пол.

— Ты видел, что я постирал твои вещи? — тихо спрашивает он.

— Видел. Удивлен, что ты вообще знаешь, как пользоваться машинкой, — отзываюсь я.

Повисает тягучая тишина. Она длится достаточно долго, чтобы я почувствовал себя полным мудаком, но в моей голове все еще слишком много дерьма, чтобы извиняться.

— Хочешь, эм... потренироваться позже? Выйти на пробежку? — осторожно предлагает он.

— Нет.

— Могу скинуть тебе деньги на телефон.

— Отец уже предложил оплатить новый.

— Ты... эм... ты планируешь рассказать Талии о том, что было прошлой ночью?

— Не знаю.

— Коннор... — он делает шаг вперед, и я инстинктивно шарахаюсь назад, впечатываясь лопатками в стену. — Ты теперь боишься меня?

— Нет, — хриплю я, но мне приходится снова отвести взгляд, чтобы не видеть бури эмоций в глазах Дейна. Слышать режущую боль в его голосе и так невыносимо тяжело.

— Почему бы тебе просто, блять, не сказать вслух?

— Сказать что?

— Назови меня пидорасом.

— Нет, — отвечаю я и резко поднимаю взгляд на Дейна. Ожесточенное выражение на его лице совершенно не способно скрыть уязвимую мягкость в темных, цвета красного дерева, глазах.

— Давай. Назови меня пидорасом, и мы сможем жить дальше.

— Я не буду тебя так называть.

— Почему нет? Тебе наверняка станет легче. Сбросишь камень с души.

— Я не гомофоб.

— Знаю, — он подходит достаточно близко, чтобы вновь затопить мои рецепторы тем самым странно успокаивающим ароматом, который дарил мне иллюзию утешения на протяжении всей ночи. — Но ты хочешь сделать мне больно, так сделай. Назови меня пидорасом.

— Я не гей, — я отрицательно качаю головой и опускаю взгляд, чувствуя себя абсолютно опустошенным и разбитым.

— Знаю. Такое случается. Мы просто слишком увлеклись. Никто никогда не узнает, и нам больше никогда не придется все вспоминать, если ты не хочешь, — мягко произносит он.

— Не знаю, — выдыхаю я. Как бы сильно его слова ни должны были принести облегчение, они никак не успокаивают мой болезненно скрученный от стресса желудок.