Сквозь застилающую глаза пелену слез я вкладываю свою ладонь в его и чувствую ту же слабеющую, но отчаянную хватку, с которой он цеплялся за меня до того, как я осознал, что все произошедшее моя вина.

— Он мой брат, — говорит им Коннор, не сводя с меня глаз. — Останься со мной? Пожалуйста.

Как только машина скорой помощи добирается до больницы Святого Иоанна, медсестры прячут Коннора в крошечной палате-боксе посреди суетливого отделения неотложной помощи и помогают ему переодеться в больничную рубашку.

Распластавшись на каталке, Коннор дышит через кислородную маску, а от локтевого сгиба тянется трубка капельницы к пакету с физраствором, закрепленному рядом с монитором, который ритмично пищит и мигает цифрами его жизненных показателей. Пока одна медсестра вводит какое-то лекарство в его капельницу, другая протягивает мне планшет – точь-в-точь такой же придурковатый, как у Коннора, вот только этот доверху забит толстой стопкой страховых бланков.

— С ним все будет в порядке? — спрашиваю я, пока мозг лихорадочно перебирает самые худшие сценарии. Все мыслимые кошмары, типа... «он никогда меня не простит» и «он умрет».

— Похоже, вы успели оказать ему помощь как раз вовремя, — отвечает она, указывая мне на пластиковый стул в углу. — Мы сделали ему еще один укол адреналина, и сейчас он получает курс стероидов и антигистаминных препаратов. Ему придется побыть здесь какое-то время, но с ним все должно быть в порядке. Врач скоро подойдет, а вы можете принести бланки на стойку регистрации, когда закончите.

Когда медсестры уходят, я тяжело оседаю на пластиковый стул у стены. Кипа бумаг на коленях словно насмехается над моей абсолютной бесполезностью. Единственные вопросы, на которые я знаю ответы – имя и фамилия. Я, блять, даже не знаю, когда у Коннора день рождения или есть ли у него второе имя.

Хреновый же из меня брат.

Выводить по буквам «Коннор Уитлок» в верхней части первой страницы все равно что высекать его имя на надгробном камне. Из моих глаз наконец-то вырываются все те слезы, которые я так отчаянно пытался сдержать. Они срываются горячими каплями на бланки, от которых я не могу оторвать взгляд, потому что я не в состоянии посмотреть на Коннора. Не сейчас.

Приглушенное слово, удивительно похожее на «Эй», заставляет меня поднять подбородок и встретиться взглядом с полуприкрытыми, отяжелевшими глазами Коннора. Он отрывает руку от матраса, и подзывает меня к себе легким движением ослабевшей руки.

Смахнув заливающие лицо слезы, я придвигаю свой стул вплотную к его койке. Еще один настойчивый жест его руки вынуждает меня неохотно отдать ему планшет. Но вместо того, чтобы сделать с ним хоть что-то полезное, Коннор просто кладет его себе на живот, а затем мягко обвивает рукой мои плечи.

— Мне так жаль, Коннор. Я во всем виноват. Я ел ананас прямо перед тем, как поцеловать тебя. Во всем виноват я, — надрывно шепчу я.

И даже когда он ласково гладит меня по спине, поднимаясь к затылку, я знаю, что он никогда меня не простит, потому что я сам себя никогда не прощу.

— Прости меня, — я опускаю голову и скулю, как маленький ребенок. — Я вообще ни о чем не думал. Не уследил. Мне так жаль.

Коннор убирает руку, и я поднимаю голову, глядя на него снизу вверх воспаленными от слез глазами, пока он стягивает кислородную маску на шею.

— Ты спас мне жизнь. Снова, — хрипло, но уже ровнее бормочет он своим глубоким, бархатистым голосом.

— Я отравил тебя! — отчаянно выдыхаю я.

— Просто случайность.

— Не важно! Ты в больнице из-за меня. Ты чуть не умер из-за меня.

Он зарывается своими холодными пальцами мне в волосы, ленивыми круговыми движениями массируя кожу головы.

— Я прощаю тебя.

Мое тело бьет крупная дрожь от сжигающего стыда, и я судорожно втягиваю воздух. Крепко зажмурившись, я прячу лицо в ладонях, съеживаясь под гнетом милосердной жалости Коннора.

— Все хорошо, малыш, — шепчет он. — Не плачь.

Я резко встаю, и рука Коннора соскальзывает с моих волос. Жестко вытирая мокрые щеки тыльной стороной ладоней, я хриплю, что мне нужно подышать воздухом, хотя сильно сомневаюсь, что во всем Лос-Анджелесе найдется достаточно кислорода, чтобы исцелить ту гниль, что сидит внутри меня.

— Я люблю тебя, — говорит он, и я ненавижу эти слова всей душой, потому что я не могу даже поцеловать его, чтобы снова не навредить.

— Скоро вернусь, — я бросаюсь к двери.

— Обещаешь, что не уйдешь?

Замерев в дверном проеме, я мертвой хваткой вцепляюсь в косяк, просто чтобы не рухнуть на пол, и, бросив быстрый взгляд через плечо, обещаю, что сейчас же вернусь.